Возникновение колоната и изменение способа производства означали и коренное изменение способа деятельности, что, по нашей схеме, связано с формированием нового типа культуры. На смену социально-специализированному способу деятельности, характерному для рабовладения, приходит способ, определяемый зависимостью от поселения, сословной принадлежности, общинной и семейно-хозяйственной ориентации. В городских условиях - это, по преимуществу, ремесленно-цеховые формы деятельности, при которых социальный и человеческий статус индивида определяется принадлежностью к общине, местом и ролью в ее структуре. Для сельской общины - это крестьянствование. Для высших сословий - это управленческая и воинская деятельность. Тут, по русской пословице, нельзя попасть из грязи в князи, и не дай бог сунуться «с суконным рылом во калашный ряд», то есть попасть из квартала сукнодельцев в квартал булочников, зато в своем цеху и на своем подворье - честь и место по мастерству и по старшинству. То есть, продолжая пословичные аллюзии, в общинном устройстве кто где родился - там и пригодился. Такой способ деятельности я бы назвал ремесленно-цеховым.
Развитие товарно-денежных отношений и возникновение промышленного производства, стремительно расширяющаяся сфера наемного труда вызвали к жизни и утвердили в качестве доминирующего совсем иной способ деятельности - операционно-специализированный, или профессиональный, с которым все более и более стало сопрягаться признание или непризнание индивида человеком. Здесь я, конечно, весьма утрирую, но только для того, чтобы особенно подчеркнуть содержательное значение деятельности для полноценности сертифицирования.
Профессиональный, как правило, узкоспециализированный способ деятельности чрезвычайно эффективен в производительном плане. Он требует систематических навыков, умений и знаний в относительно узком оперативном пространстве их применения. Продукт профессиональной деятельности фрагментарен, но требует от производителя весьма высоких творческих способностей, создавая тем самым объективные предпосылки для его самоосознания в качестве субъекта деятельности.
Совершенно понятно, что такой способ деятельности потребовал новой системы получения и усвоения знаний, то есть новой системы образования. Он совершенно изменил роль, место и структуру духовного производства и его субъектов, поскольку, во-первых, сделал духовную, творческую компоненту необходимой во всякой деятельности, а во-вторых, заставил профессионализироваться саму сферу духовной деятельности, резко повысив ее интенсивность и продуктивность и создав ее институты в виде профессиональной науки и профессионального искусства.
Начался этот процесс профессионализации способа деятельности, нестрого говоря, с ХУ111 века, он вызревает и становится доминирующим в веке Х1Х, а весь ХХ век уже почти целиком определяется именно профессиональным способом деятельности. Профессиональная деятельность задала культуре не только значительный импульс, резко ускорив ее развитие, но и сообщила ей новое системное качество.
Вместе с тем, этот способ деятельности породил глубокие и трагические для самой культуры противоречия. Ведущим мотивом профессиональной деятельности становится решение узкоспециализированных задач и сопряженный с этим индивидуальный успех, материализирующийся в социальном статусе, обеспеченности, уровне жизни, а самое главное, в признании профессионального сообщества. Склонность к преувеличению профессионального интереса и результата профессиональной деятельности приводит к возникновению и распространению того феномена, который получил название «профессионального кретинизма». Поскольку индивид действует, и достаточно свободно, в определенной и все более сужающейся области, ею и ограничивается ценностное сознание, а человек, в том числе и субъект данной деятельности, оказывается за ее пределами, утрачивает целезадающий смысл деятельности. «Пусть погибнет мир, но торжествует закон!» - это сказал профессиональный юрист. «Искусство требует жертв», - это жестокость профессионального искусства. «Решить задачу любой ценой!» - ригористическое требование профессионального политика, военного, хозяйственника. Что за жертвы и какую цену все же нельзя давать за решение какой бы то ни было актуальнейшей задачи, здесь не говорится и не имеется в виду даже на периферии сознания. А поскольку нетрудно видеть, что мерой и жертвы и цены является не что иное как человек, то понятно, почему он, при всех уверениях в его высшей ценности, рано или поздно, но неизбежно превращается из цели деятельности в ее средство. Рано или поздно профессиональная деятельность, тем более что таковой становится и деятельность культуротворческая, начинает разрушать культуру и становиться угрозой ее существованию вообще.
Культура сама становится как бы продуктом профессиональной деятельности, то есть изготавливается некоторой небольшой частью людей для потребления всеми остальными. Тогда культура перестает воспроизводить человека как целостное социально-системное существо. Но из нашего исходного тезиса следует, что при таких условиях культура перестает воспроизводить и самое себя как системный объект. Это состояние кризиса, усугубляемое на рубеже веков тем, что процесс приобрел панмировой масштаб.
Однако из этого вовсе не следует, что профессиональный способ деятельности перестал быть эффективным и в наибольшей мере продуктивным. Напротив, вне профессионализма и, значит, профессиональной подготовки субъекта деятельности развитие общества и культуры не может осуществляться в дальнейшем, но тенденции к одномерности, к техницистской зашоренности, к секторальной самодостаточности с необходимостью должны быть преодолены.
Кризисный характер и парадоксальность развития современной культуры выражаются в том, что она не может развиваться далее в фрагментарности и утилитаризме профессионального способа деятельности, но она не может развиваться и вне профессионального способа деятельности.
В общем, уже достаточно ясно, что противоречие снимается переходом от профессионализма к универсализму. Идея o homo universalis далеко не нова, и в любую культурную эпоху мы встречаем образцы универсализма, и может быть, самой яркой в этом плане была эпоха Возрождения. Но, во-первых, универсализм проявляет себя в очень незначительном масштабе, во-вторых, он не был и не является руководящим принципом и целью общественного развития. Чаще всего он выступал и выступает как часть гуманистического общественного идеала в утопическом сознании. Правда, в определенном смысле универсализм провозглашался в качестве высшей ценности и в научном социализме, но в практике каких-либо заметных продвижений в этом направлении социализм ХХ века не показал.
А один из путей выхода из кризиса нынешнего состояния культуры состоит в том, чтобы потребность в универсализме стала общесоциальной, точнее сказать, чтобы именно ею определялись характер и содержание социального прогресса, ориентированного пока потребностями техницистскими и утилитаристскими. Проблема универсализма все более привлекает к себе внимание научной общественности, но в социально-экономическом и в социокультурном отношении настолько далека от разрешения, что в начале ХХ1 века трудно указать даже его перспективы.
3.3 Способ сообщности
Следующий типообразущий фактор культуры я называю несколько неуклюжим термином «способ сообщности». Именно этот фактор и определяет непосредственно способ признания, определяет ответ на основной вопрос культуры: «кто человек», кого считать человеком.
Для традиционного родоплеменного общества такой ответ, как уже отмечалось, получался без особых затруднений и рефлексий: человек - это свой, то есть родственник. Чужой может быть кем угодно - оборотнем, духом, даже богом, только не человеком, он может лишь принимать облик человека, прикидываться им. Поэтому, чтобы не ошибиться в распознании, делали разные насечки, надрезы на теле, стачивали зубы или определенным образом стриглись и т.п. Каждое племя именовало себя «настоящими людьми», в отличие от тех, кто живет за рекой, за горой, за лесом, в неведомых краях, и которые или вовсе не люди, или не совсем настоящие люди.
С разложением племенного строя, с расширением и усложнением социальных связей, с появлением и накоплением собственности потребовались иные критерии для ответа на вопрос «кто человек». И они, конечно, нашлись и тоже оказались довольно простыми и очевидными: человек это тот, кто обладает имуществом, собственностью и, в принципе, не столь важно, в каком выражении, - будет ли это скот, земля, строения или деньги. Но очень важно, что все это вещи и, следовательно, ценз человека получает вещественный критерий.
Человек стал определяться через отношение к вещам и сам приобрел вещное выражение (раб, крепостной, наемник). Этим критерием, этим способом признания или непризнания в индивиде человека определяется вся история античного рабовладельческого общества, история его культуры, то есть сам тип той культуры, которую мы называем античной, что прекрасно показал и обосновал в своих работах А.Ф.Лосев и более всего в «Истории античной эстетики».
Не стоит думать, что этот способ сертификации человека остался в далекой античности. Он сохраняется и в культуре последующих эпох, и в культуре современной, лишь уступив, может быть, доминантную роль другим способам.
Для средневековой культуры Европы и Азии такой доминантой стала принадлежность индивида к определенной общине - этнической, поселенческой, кастовой и т.п. Здесь не имеют большого значения индивидуальные качества и способности, и даже имущественное и социальное положение может быть не первостепенным по своему значению. Общинное бытие весьма органично и обеспечивает включенность в человеческие отношения, в культуру всякого своего сочлена. Деревенский дурачок или юродивый в городе вовсе не изгои, их человеческое достоинство нисколько не попирается, а скорее даже подчеркивается, Но только в пределах данной общины, за которыми - поругание и даже гибель. Не случайно община является очень прочным образованием и ее разрушение всегда было процессом болезненным и мучительным для культуры, ибо при этом рвутся не только непосредственные связи между людьми, но рвутся традиции и обычаи, связи между поколениями, исторические связи и связи данного социума с исторически сложившейся средой его обитания. Другими словами, рушится вся структура индивидуального бытия как важнейшая составляющая системы культуры.
Общинное бытие столь органично, что зачастую сливается с понятием народной культуры. И не случайно, что судьба русской культуры складывалась столь драматично - ведь общинный способ бытия здесь взрывался трижды на протяжении одного столетия: первый раз с отменой крепостного права, второй раз столыпинской реформой, третий - раскрестьяниванием 20-50-х годов прошлого века. Процессы.эти были тем болезненнее, что они всякий раз происходили вследствие внешнего вмешательства, вследствие пусть и исторически оправданного, но все же насильственного разрушения.
Однако общинный способ бытия не только органичен, но и ограничен, малодинамичен, у него крайне низкие потребности, а, следовательно, и способности, в инновациях. Развитие промышленности, торговли, коммуникации, процессы урбанизации, массовое производство и массовое потребление подрывают и разрушают уютный общинный способ быть человеком. Новые стандарты делают его провинциальным, как бы второсортным, как бы оказывающимся если не вне культуры, то где-то на далекой ее периферии. «Деревенщина», «простофиля» - презрительные клейма на фигуре общинного человека, уничтожающие его стремление все же таковым оставаться.
Новый стандарт в способе быть человеком возник на основе профессионального способа деятельности, необходимо порожденного промышленным производством и демократической реорганизацией социальной структуры. Быть человеком в этих новых обстоятельствах все больше и больше означало быть личностью. А этот способ связан не столько с интегрированием в сообщество, как было характерно для предшествующих, сколько с выделением из него и с противопоставлением индивидуальности сообществу. Точнее сказать, интегрированность в сообщество стала возможной именно через противопоставление ему и именно эта дистанцированность выступала способом и мерой признания индивида в качестве человека.
Развивающиеся и укрепляющиеся буржуазные отношения требовали индивидуальной свободы и ставили в центр своей ценностной системы индивидуальный успех, связанный с частной инициативой и с инновационными способностями человека. Именно с появлением и развитием буржуазного общества возникает потребность в личностном бытии человека, но возникают и проблемы, связанные с этим процессом и вытекающие из него. Ведь личностное бытие и личностное самосознание предполагают, с одной стороны, достаточно четкое выделение и отделение индивидуального, частного интереса от интересов общественных, с другой - совершенно новую ситуацию включения человека в культуру и способа ее воспроизводства.
Появился социальный слой, для которого производство культуры стало областью специальной деятельности, профессией. Эта постоянно увеличивающаяся по мере развития индустриального общества группа получила название интеллигенции. Она, конечно, осознала себя субъектом культуры, но вместе с тем осознала и дистанцию между собой и массой как бы нетворческой, выступающей объектом культурного воздействия. Тут и возникла проблема народа, то ли страдальца, то ли мудреца. Тут возник и достопамятный вопрос «с кем вы, мастера культуры?». В реальной социальной практике эта проблемность проявилась, во-первых, как бы отлученностью народа от культуры, и отсюда распространенное и укоренившееся в массовом сознании понимание миссии интеллигенции как носителя и распространителя культуры; во-вторых, превращением значительных масс населения, то есть того же народа, в активного потребителя культуры.