Название повести Петрова безусловно содержит отсылку к «Леди Макбет Мценского уезда» Н. С. Лескова (известно, что Кузмин любил ЛесковаПетров В. Н. Калиостро. С. 156. и даже сделал «Леди Макбет Мценского уезда» одним из интертекстов повести «Крылья» Лекманов О. А. Фрагменты комментария к «Крыльям» Михаила Кузмина // Русская речь. 2001. № 4. С. 18--19.), а значит, и к «Макбету» Шекспира. Эти аллюзии сцеплены с описанным нами выше образом коварной губительницы. Подзаголовок же повести - «трагическая пастораль» Маликова М. Э. Предисловие к публикации «Философских рассказов» (1939--1946) Всеволода Петрова // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома на 2015 год / Российская Академия наук. Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН; отв. ред. Т. С. Царькова СПб.: Дмитрий Буланин, 2016 (Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома). С. 750. -- может напомнить читателю о жанре пасторального романа в целом и, вероятно, в первую очередь об эллинистическом романе Лонга «Дафнис и Хлоя» Как показывает Я. Назырова, в русской модернистской культуре пасторальная тема крепче сцеплена с античной литературой, чем с культурой рококо, а референции к роману «Дафнис и Хлоя» встречаются в модернистской литературе довольно часто. См. Nazyrova J. The Theme of the Pastorale and the Russian Silver Age. Dissertation… Doctor of Philosophy (Slavic languages and Literatures). University of Southern California, 2010. Pp. 92--219., что заставляет нас соотнести Веру также и с Хлоей. Вспомним о живом интересе Кузмина к эллинизму (неслучайно один из поэтических циклов Кузмина «Александрийские песни» посвящен эллинистической Александрии), а также о существовании другого стихотворения под названием «Надпись на книге», написанного Николаем Гумилевым в 1912 году и посвященного Георгию Иванову. Само название подсказывает читателю, что поэт открыто «кивает» на кузминский текст:
НАДПИСЬ НА КНИГЕ Гумилев Н. С. Надпись на книге // Гумилев Н. С. Стихотворения: Посмертный сборник / Предисл. Г. В. Иванова. Пг.: Мысль, 1923. С. 35.
(Георгию Иванову)
Милый мальчик, томный, томный,
Помни -- Хлои больше нет.
Хлоя сделалась нескромной,
Ею славится балет.
Пляшет нимфой, пляшет Айшей
И грассирует «Зa y est».
Будь смелей и подражай же
Кавалеру де Грие.
Пей вино, простись с тоскою,
И заманчиво-легко
Ты добудешь -- прежде Хлою,
А теперь Манон Леско.
Изменчивый и двойственный образ возлюбленной, которая оборачивается то «скромной» ангелоподобной Хлоей, то легкомысленной соблазнительницей Манон Леско, отражается и в повести Петрова. Возможно, Петров отсылает читателя к обоим стихотворным текстам одновременно.
Образ Веры как ангелоподобного существа, погубленного возлюбленным (ведь сам рассказчик уверен, что «приговорил ее к смерти» Петров. С. 40.), возможно, соединяет повесть Петрова также с учитывающей античную пасторальную традицию «Бедной Лизой» Н. М. Карамзина На реминисценцию из этого текста указано в статье автора, скрывшегося под псевдонимом Григорий Отрепьев: Отрепьев Г. История одной любви, или “Автопортрет на фоне любви” // Новое литературное обозрение. 2018. № 3. С. 308. (вспомним об известной любви Кузмина к XVIII веку). На эту мысль читателя наводят не только сходство отношений между Верой и главным героем с традиционной моделью «любовь образованного человека и простушки» («-- Что-то не по-русски, -- сказала Вера, -- вы, наверное, такой ученый, умный, все время читаете» Петров. С. 12.), но и упоминание Руссо, приводящее читателя к ставшему общим местом соотнесению «Юлии, или Новой Элоизы» с «Бедной Лизой» Карамзина: «…Вера была мила и согласна -- вот и все… Я подумал, что в этом возвращении к природе, во всех этих рощах, полях и в весне есть какие_то черты того же восемнадцатого века, какого-то руссоизма, наивного и оправдывающего любую жизнь» Там же. С. 27..
В описанную модель также вписывается Гретхен, погубленная Фаустом; вспомним, что Кузмин восхищался Гете, а Петров унаследовал от своего наставника увлечение его творчеством Петров В. Н. Дневники. С. 175. и передал это увлечение и главному герою повести, читающему «Страдания юного Вертера». Мы можем себе позволить сделать такое соотнесение хотя бы потому, что в повести И. С. Тургенева «Фауст» Тургенев И. С. Фауст // Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Т. 5. М.: Наука, 1980. С. 90--129. главная героиня Вера (!) Ельцова, погубленная Павлом Александровичем, соотнесена одновременно с Гретхен и с Манон Леско. Как и в повести Петрова Петров. С. 31., у Тургенева подчеркнуто влияние наследственности на натуру Веры Ельцовой, внучки итальянской крестьянки (!), и изображение итальянки напоминает главному герою портрет, который он называет «портретом Манон Леско»: «Раскрыв этот медальон, я увидел превосходно написанные миниатюрные портреты отца Ельцовой и его жены -- этой крестьянки из Альбано... И знаешь ли, кого мне напоминало это лицо? Мою Манон Леско в черной рамке. И что всего удивительнее: глядя на этот портрет, я вспомнил, что у Веры, несмотря на совершенное несходство очертаний, мелькает иногда что-то похожее на эту улыбку, на этот взгляд…» Тургенев И. С. Фауст // Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Т. 5. М.: Наука, 1980. С. 118. Не утверждая, что в повести Петрова содержатся прямые реминисценции из «Фауста» Гете, «Фауста» Тургенева и к «Бедной Лизы» Карамзина, мы тем не менее хотим отметить, что Вера вписывается в образованный персонажами этих текстов архетипический ряд.
Добавим, что можно понять этот архетипический ряд и еще более широко -- как отношения между высшим и низшим, между опытным, ученым наставником и наивным учеником; вспомним, как Алексей Берестов в пушкинской «Барышне-крестьянке», тесно связанной в читательском сознании с «Бедной Лизой», давал главной героине уроки чтения. Эти отношения, с одной стороны, наставническо-ученические, с другой - любовные, в соединении со смешками за спиной и издевательствами обитателей теплушки над Верой и главным героем, с потребностью скрывать свои отношения, желанием отдалиться от «непосвященных» и «возвысить» свою любовь, а также с неоднократно появляющимся мотивом любви между взрослым человеком и совсем юным Например, «Она изменилась в лице, оживилась и заинтересовалась разговором, как маленькая девочка». Петров. С. 10.
Ср. с мотивом любви к отроку в стихах Кузмина: «Ах, отрок, ты отрок милый, / Ты друг и тюремщик мой…» (из сборника стихов «Осенние озера»). Кузмин М. А. «Опять затопил я печи…» // Кузмин М. А. Стихотворения. СПб.: Гуманитарное агентство «Академический проект», 1996. С. 156 (Новая библиотека поэта). позволяют нам осторожно сравнить любовь Веры и главного героя «Турдейской Манон Леско» с гомосексуальной любовью, изображенной Кузминым, к примеру, в повести «Крылья» Кузмин М. А. Крылья // Кузмин М. А. Проза и эссеистика: В 3 т. / Сост. и коммент. Е. Г. Домогацкой и Е. А. Певак. Т. 1. М.: Аграф, 1999. С. 71--145.: юный Ваня Смуров - одновременно ученик и возлюбленный (образцом, вероятно, послужила платоновская модель любви из «Федра») англичанина Штрупа Отметим также, что Кузмин соотносит Манон Леско с лордом Дугласом, по крайней мере, перечисляет их в одном ряду: «Он [Корсун] овсем не для романа, который сопряжен с капризами, жестокостями, дурью, подлостями, жертвами, радостями, трагедиями и примирениями, причем один, а то и оба, должны быть непреодолимым дряньём и предателем, что-то и от лорда Дугласа, и от Manon Lescaut».
Кузмин М. А. Дневник 1934 года / Под ред., со вступ. ст. и прим. Г. А. Морева. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 1998. С. 101.. Так или иначе, ясно, что «многослойность» персонажей и мерцание образов, из-за которых «выглядывают» архетипы, -- это проявившаяся в петровской повести яркая особенность творчества Кузмина, текстов, порожденных «литературным» сознанием, ищущим соответствия между жизнью и мировой культурой. Как отмечал проницательный исследователь творчества Кузмина, у него «реальный мир и его “элементы” незамедлительно порождают культурных двойников, дублеров, подобия, вступают с ними в сложнейшие “семантические блоки”, которые “герметичны”, ибо рассчитаны на высокую читательскую подготовку, на способность читателя к дешифровке “культурного кода”...» Шмаков Г. Г. Блок и Кузмин (Новые материалы) // Блоковский сборник. Вып. 2. Тарту, 1972. С. 350. Цит. по: Паперно И. А. Двойничество и любовный треугольник: поэтический миф Кузмина и его пушкинская проекция // Studies in the Life and Works of Mixail Kuzmin. Wiener Slawistischer Almanach. Bd. 24. Wien, 1989. S. 57.
Теперь обратимся ко второй строфе стихотворения Кузмина «Надпись на книге». Манон Леско не остается здесь в рамках «своих времен» и, говоря о неизменном «любви уставе», как будто перестает быть символом «исчезнувших» эфемерных «забав», «образом» и даже персонажем, закрепленным за определенным текстом и эпохой. Ее история становится словно вечной моделью любви (поэтому ее несклоняемое имя повторяется с стихотворении три раза - как неизменная формула), и вечность этого образа позволяет ему «ожить» и заговорить с лирическим субъектом, оказавшись не только литературной героиней, но и живой женщиной. А значит, точно так же, как непроницаемость между временами, снимается и непроницаемость между литературой и жизнью, и становится возможным перенести содержание художественного текста на реальность («Пойми любви устав, / Прочтя роман…») Этим Манон Леско напоминает петровскую Веру, одновременно живую женщину и «ожившую» литературную модель, обретшую бессмертие через искусство Мотылева В. Л. Повесть Вс.Н. Петрова “Турдейская Манон Леско”: интертекстуальный анализ [Курсовая работа студентки 3 курса ФГН НИУ ВШЭ] М., 2019. С. 24. -- в повести, написанной о ней рассказчиком.
Обратившись наконец к последней строфе, мы убеждаемся, что читающий стихотворение Кузмина не спешит верить говорящей «с грацией манерно-угловатой» Манон, тем более что рассказанное ею, кажется, не совпадает с содержанием романа Прево. «Первые слова в таверне вороватой» не отсылают к ни к какому определенному эпизоду романа, поскольку первый разговор Манон и де Грие состоялся в обыкновенной гостинице («hфtellerie» Prйvost A.-F. Histoire de Manon Lescaut. Paris: Alphonse Lemerre, 1878. P. 17.) и больше всего «таверну вороватую» может напоминать «une mauvaise hфtellerie [плохую гостиницу]» Там же. P. 8. , в которой рассказчик встречает в первый раз Манон Леско и де Грие. Таким образом, могут подразумеваться не первые слова, сказанные друг другу любящими, а «первые слова» романа: в таком случае, можно сказать, что Манон осознает себя как персонажа и считает исходной точкой своей истории не начало фабулы, а начало сюжета.
Ее «верность» также не соответствует тому, как принято представлять себе Манон Леско, и не случайно, по-видимому, «таверна вороватая» оказывается созвучна стоящему рядом слову «верна», поскольку слово «вороватый» может подразумевать не только связь с воровством, но плутовство, неискренность, склонность к хитрости. Однако если понимать эту «верность» не как «отсутствие измен», а как «неизменную любовь», то эта интерпретация находит подтверждение в тексте самого романа, поскольку Манон не переставала любить де Грие («Quoiqu'elle m'aimвt tendrement, et que je fusse le seul, comme elle en convenait volontiers, qui pыt lui faire goыter parfaitement les douceurs de l'amour… [Хотя она меня нежно любила и хотя, как она меня с жаром уверяла, я был единственным, с кем она смогла вполне вкусить сладость любви…»Prйvost A.-F. Histoire de Manon Lescaut. Paris: Alphonse Lemerre, 1878. P. 73.). Сходно писал в своей заметке о Манон Леско Анатоль Франс - «Manon aime toute sa vie et reste huit jours fidиle [Манон влюбляется на всю жизнь и остается верной семь дней в неделю]» France A. Les Aventures de l'Abbй Prйvost // Prйvost A.-F. Histoire de Manon Lescaut. Paris: Alphonse Lemerre, 1878. P. XXVII.. Тем не менее, читатель ощущает некоторую «натяжку» в уверениях Манон Леско.
Героиня стихотворения Кузмина, идя против текста романа, изображает себя не «вожатой», а «ведомой», не «прелестной и лукавой», морочащей голову губительницей, а женщиной, пожертвовавшей собой ради любви, страдалицей, оказавшейся далеко от родины (на чем сделан акцент - «В песок чужой, вдали родимых трав…» -- несмотря на то, что для романной Манон расставание с родиной не имеет значения), принимающей и бедность, и богатство (хотя Манон начала мириться с бедностью лишь оказавшись в Америке и духовно преобразившись, а до того была неспособна жить в нищете и всеми силами стремилась к роскоши). Манон у Кузмина становится почти романтической героиней, умирающей в страданиях после долгого пути и закопанной «шпагой, не лопатой» (это обстоятельство, поданное в романе как нелепость, - «Je rompis mon йpйe pour m'en servir а creuser, mais j'en tirai moins de secours que de mes mains [Я сломал свою шпагу, чтобы ею можно было копать, но она оказала мне даже меньшую помощь, чем мои собственные руки]» Prйvost A.-F. Histoire de Manon Lescaut. Paris: Alphonse Lemerre, 1878. P. 256. -- у Кузмина создает сцену благородной - даже трагической, чему способствует образ шпаги -- смерти).
Тем не менее читатель помнит о том, что изложенная в двух последних строфах история рассказана самой Манон, поэтому не может безусловно принять эту историю на веру. Постоянству, неизменности Манон противоречит хотя бы тот факт, что во второй и третьей строфах она предстает иной, чем в первой. Соединение «изменчивости» Манон с ее «постоянством» можно увидеть в том, как Кузмин изображает любовь в своих циклах: она появляется, идет на спад, уходит - и возникает снова, образуя непрерывное движение по кругу. Именно в этом, по Кузмину, заключается «любви устав», а не в одном лишь постоянстве, как можно подумать («Мы знаем, / что все - тленно / и лишь изменчивость неизменна» Кузмин М. А. «Кружитесь, кружитесь…» // Кузмин М. А. Стихотворения. СПб.: Гуманитарное агентство «Академический проект», 1996. С. 132 (Новая библиотека поэта).). Повторение любовного цикла проходит через всю историю человечества - поэтому в цикле «Осенние озера» столько фиксированных стихотворных форм, отсылающих к другим эпохам (в сборнике, помимо «Надписи на книге», можно встретить еще три рондо, а также сонеты, газэллы, канцоны и проч.), а в стихотворении «Вновь я бессонные ночи узнал…» (1907) показано, как очередное прохождение через новый цикл любви соответствует очередному прочтению романа Прево («Сто раз известную "Manon" кончаю, / Но что со мной?» Кузмин М. А. «Вновь я бессонные ночи узнал…» // Кузмин М. А. Стихотворения. СПб.: Гуманитарное агентство «Академический проект», 1996. С. 87 (Новая библиотека поэта).)