Мы полагаем, что в этой принципиальной разнице между поэтикой «Философских рассказов» и «Турдейской Манон Леско» можно усмотреть влияние творчества и взглядов на литературу Михаила Кузмина, а значит, посвящение повести его памяти указывает на отказ от привычной для Петрова модели прозаического текста. Аргументирование этой гипотезы мы выносим во вторую часть нашей работы.
2. Посвящение повести М. Кузмину как отсылка к его литературному наследию
2.1 «Турдейская Манон Леско» как отклик на стихотворение М. Кузмина «Надпись на книге» (1909)
Из мемуарного эссе Петрова «Калиостро» известно, что он хорошо знал стихи Кузмина («Литературные и окололитературные юноши моего поколения отлично знали книги Кузмина. Для меня он был одним из любимых поэтов» Петров В. Н. Калиостро. С. 132.), а значит, с большой вероятностью ему было известно вошедшее в кузминский сборник «Осенние озера» стихотворение «Надпись на книге» 1909 года. Само соседство посвящения Кузмину с заглавием повести, вероятно, должно было подтолкнуть читателя к тому, чтобы мысленно связать выбранного Петровым для литературной аллюзии персонажа с адресатом посвящения, тем более что читателям Петрова могла быть известна любовь Кузмина к опере Массне Кузмин М. А. Дневник 1905--1907 / Предисл., подгот. текста и коммент. Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина. СПб.: Изд-во Ивана Либаха, 2000. С. 38. и его интерес к роману аббата Прево Петров В. Н. Калиостро. С. 155.. Для того, чтобы показать, какова, по нашему мнению, возможная связь между стихотворением и повестью, мы кратко рассмотрим упомянутое стихотворение Кузмина, следуя от начала стихотворения к концу.
Нам бы хотелось предпослать этому сравнительному анализу небольшой комментарий. Внимательно изучив стихотворение Кузмина, мы выявили многочисленные возникающие в нем и, таким образом, отраженные и в повести Петрова проекции образа Манон Леско, стоящего, как мы покажем ниже, на пересечении нескольких архетипических рядов. Нас не смущает многообразие этих проекций, и мы считаем проведенную нами связь между ними и героиней петровской повести оправданной. Стихотворение «Надпись на книге», как нам кажется, послужило Петрову в этом случае своеобразной линзой, сфокусировавшей эти ряды и входящие в них образы в образ-топос Манон Леско, и сам выбор Петровым этого персонажа, обладающего богатой культурной биографией, характерен для его поэтики и его писательского сознания: из дневника ясно, что для Петрова (как, разумеется, и для Кузмина) характерен постоянный поиск соответствий между жизнью и мировой культурой, которую он знал в совершенстве.
НАДПИСЬ НА КНИГЕ Кузмин М. А. Надпись на книге // Кузмин М. А. Стихотворения. СПб.: Гуманитарное агентство «Академический проект», 1996. С. 188 (Новая библиотека поэта).
Манон Леско, влюбленный завсегдатай
Твоих времен, я мыслию крылатой
Искал вотще исчезнувших забав,
И образ твой, прелестен и лукав,
Меня водил -- изменчивый вожатый.
И с грацией манерно-угловатой
Сказала ты: «Пойми любви устав,
Прочтя роман, где ясен милый нрав
Манон Леско:
От первых слов в таверне вороватой
Прошла верна, то нищей, то богатой,
До той поры, когда, без сил упав,
В песок чужой, вдали родимых трав,
Была зарыта шпагой, не лопатой
Манон Леско!»
Это стихотворение было посвящено Николаю Гумилеву, с которым Кузмин был в дружеских отношениях в 1909-1912 годах Сотова Т. О. Личностные и литературные отношения М. А. Кузмина и Н. С. Гумилева // Вестник Волжского университета им. В. Н. Татищева. 2011. № 8. С. 28--34., и название показывает, что за стихотворением стоит определенный жест - вероятно, Кузмин действительно подарил Гумилеву роман «История кавалера де Грие и Манон Леско» аббата Прево Там же. С. 30.. Учитывая миф «русского Уайльда», вероятно, создававшийся вокруг фигуры Кузмина уже тогда Баскер М. Гумилев и Оскар Уайльд // Гумилевские чтения: материалы междунар. науч. конф., 14-16 апр. 2006 г. СПб.: Изд-во СПбГУП, 2006. С. 15--26., этот жест можно связать с тем же эпизодом из «Портрета Дориана Грея», через который принято интерпретировать Гумилев Н. С. Письмо В. Я. Брюсову от 17/>30 октября <1906 г.> // Гумилев Н. С. Полное собрание сочинений в 10 т. Т 8: Письма. М.: Воскресенье, 2007. С. 16. упоминание романа Прево в письме Гумилева Брюсову («”Manon Lescaut”, прекрасное издание “librairie artistique”, купленная только вчера, лежит и дожидается очереди быть прочитанной» Баскер М, Вахитова Т. М., Зобнин Ю. В., Михайлов А. И., Прокофьев В. А., Степанов Е. Е. Примечания // Гумилев Н. С. Полное собрание сочинений в 10 т. Т 8: Письма. М.: Воскресенье, 2007. С. 299.): Дориан Грей листает иллюстрированное издание «Манон Леско» в ожидании лорда Генри. В таком случае, дарение книги может ассоциироваться с «наставническим» жестом лорда Генри, подарившего Дориану Грею неназванный французский роман. Если в повести «Турдейская Манон Леско» действительно отразилось стихотворение «Надпись на книге», вероятно, этот отклик можно проинтерпретировать как жест ученика, принявшего от наставника руководство и прочитавшего по его совету роман Прево как «любви устав», как текст, содержание которого можно перенести на жизнь.
Взгляд на Манон Леско как на воплощение «изменчивости», «загадочности», «обманчивости» и как на символ эфемерной и губительной любви стал в это время уже общим местом. Например, Альфред де Мюссе в поэме «Намуна» делает акцент на «неуловимости», таинственности Манон («Manon ! sphinx йtonnante ! vйritable sirиne [Манон! удивительный сфинкс! настоящая сирена! - перевод здесь и далее мой. В. М.]…» De Musset A. Namouna // De Musset A. Premiиres Poйsies. Charpentier, 1863. P. 327.), а в стихотворении «Fut-il jamais douceur de cњur pareille [Была ли когда-нибудь такая же сладость на сердце…]…» De Musset A. Rondeau (« Fut-il jamais douceur de cњur pareille ») // De Musset A. Poйsies nouvelles. Charpentier, 1857. P. 210., которое написано, как и «Надпись на книге», в форме rondeau quintain и к которому, с большой вероятностью, мог отсылать Кузмин (из его дневника известно, что в августе 1909 он работал над романом «Новый Ролла», что требовало внимательного изучения творчества Мюссе Кузмин М. А. Дневник 1908-1915 / Предисл., подгот. текста и коммент. Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина. СПб: Изд-во Ивана Лимбаха, 2005. С. 160.), поэт, изобразив блаженство влюбленного в первой части стихотворения, разрушает его во второй, поскольку любовь Манон непостоянна и длится лишь мгновение («А son miroir Manon court m'oublier. / Hйlas ! l'amour sans lendemain ni veille / Fut-il jamais ? [Манон спешит забыть обо мне перед зеркалом, / Увы! такая любовь, в которой нет ни «завтра», ни «вчера», / Разве бывала когда-нибудь?]»). В первой строфе Кузмин отдает дань традиционному взгляду на Манон Леско, противопоставляя ее «изменчивость» постоянству (мы предполагаем, что слово «завсегдатай» использовано не случайно - и скрывает в себе слово «всегда») лирического героя, сближенного таким образом с «влюбленным» кавалером де Грие, зависимым от Манон и следующим за ней как за «вожатым». Слова «прелестный» и «лукавый», с одной стороны, могут отсылать к любовной поэзии начала XIX века, когда они стали утрачивать свое религиозное значение и связь с образом нечистого, а с другой, именно к этому значению, поскольку Манон Леско ввела кавалера де Грие, как он сам считал, в «соблазн», отвратив его от занятий теологией и уведя с праведного пути.
Однако уже в первой строфе загадочность и «неуловимость» Манон приобретают новый, возвышенный смысл, в том числе благодаря тому, что стихотворение является частью сборника «Осенние озера» (раздел «Стихотворения на случай»), в котором циклы и тексты в них объединены общими образами и референциями, описанными В. Ф. Марковым Марков В. Ф. Поэзия Михаила Кузмина // Марков В. Ф. О свободе в поэзии: статьи, эссе, разное. СПб: Изд-во Чернышева, 1994. С. 59--162. и М. В. Акимовой Акимова М. В. Сборник Кузмина «Осенние озера»: Строфа и тема // Poetry and Poetics: A Centennial Tribute to Kiril Taranovsky, 2014. С. 173--201.. Кузмин часто указывает на изменчивость своих возлюбленных-вожатых, например: «Милый друг, каждый раз Вы мне кажетесь новым!» Кузмин М. А. Счастливый день // Кузмин М. А. Стихотворения. СПб.: Гуманитарное агентство «Академический проект», 1996. С. 69 (Новая библиотека поэта). При этом образ вожатого, который водит лирического героя по иному миру (здесь -- миру «своих времен» и «исчезнувших забав») ассоциируется с проводниками Данте Вергилием и Беатриче (эта ассоциация поддерживается обилием «дантовской образности» Марков В. Ф. Поэзия Михаила Кузмина // Марков В. Ф. О свободе в поэзии: статьи, эссе, разное. СПб: Изд-во Чернышева, 1994. С. 84., рассыпанной по всему сборнику). Образ «вожатого/поводыря/вождя/пастыря» сближается с образом ангела («Что тихий ангел тихо нашептал, / Какой вожатый / Привел незримо к озими родной?» Кузмин М. А. «Осенний ветер жалостью дышал…» // Кузмин М. А. Стихотворения. СПб.: Гуманитарное агентство «Академический проект», 1996. С. 139 (Новая библиотека поэта). ), архангела Михаила («О, я прославлю / Твой день, Архангел Михаил!» Кузмин М. А. «Дождь моросит, темно и скучно…» // Кузмин М. А. Стихотворения. СПб.: Гуманитарное агентство «Академический проект», 1996. С. 162 (Новая библиотека поэта).), Амура - также дантовского образа из «Новый жизни» («С улыбкою Амур освобожденный, / Как поводырь, его за руку взял…» Кузмин М. А. «С улыбкою Амур освобожденный…» // Кузмин М. А. Стихотворения. СПб.: Гуманитарное агентство «Академический проект», 1996. С. 212 (Новая библиотека поэта). ), а также сюзерена, которому служит рыцарь Акимова М. В. Сборник Кузмина «Осенние озера»: Строфа и тема // Poetry and Poetics: A Centennial Tribute to Kiril Taranovsky, 2014. С. 187.. Эта последняя грань образа Манон, связанная со старофранцузской литературой Там же., поддерживается позднесредневековой формой рондо, в которой написано стихотворение «Надпись на книге» и которая отсылает не только к русской поэзии XVIII (!) века М. Л. Гаспаров говорит о «Рондо» А. К. Толстого: «…форма стихотворения подчеркнуто архаична; она напоминает о XVIII веке, и притом о русском XVIII веке».
Гаспаров М. Л. Рондо А. К. Толстого. Поэтика юмора // Гаспаров М. Л. О русской поэзии. Анализы. Интерпретации. Характеристики. СПб: Азбука, 2001. С. 66--74. , но и, в первую очередь, к поэзии провансальских трубадуров. То есть обращение к Манон Леско начинает отзываться куртуазным обращением к Донне. Более того, рифма «вожатый-крылатый», делающая дополнительный акцент на том, что Манон оказывается приближена к Амуру, а также мотивы пути и поиска лирического героя, его попыток приблизиться к иному миру через изменчивого, «мерцающего» вожатого могут отсылать к романтической образности Жуковского, в том числе, к его образам Музы и ангела (например, «Лодку вижу… где ж вожатый? / Едем!.. будь, что суждено… / Паруса ее крылаты…» из стихотворения «Желание» Жуковский В. А. Желание. Романс // Жуковский В. А. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 1 / Вступ. ст. И. М. Семенко; подгот. текста и примеч. В. П. Петушкова. Л.: Государственное издательство художественной литературы, 1959. С. 107.). К началу XIX века отсылает и легкая стилизация первой строфы - слова «вотще» и «забавы», выражение «мыслию крылатой»; во второй строфе возникает отзывающееся той же стилизацией словосочетание «милый нрав».
Во-первых, лирический герой стихотворения Кузмина, «влюбленный завсегдатай» XVIII века, стремящийся к нему из своих времен, напоминает рассказчика повести, старающегося надстроить над реальностью свою собственную, литературную реальность, в которой он сам и муж Веры оказываются кавалерами де Грие, Вера - Манон Леско, а Нина Алексеевна - Тибержем. Во-вторых, скорее всего, двойственность образа Веры, «турдейской Манон Леско», изображенной в повести как существо одновременно лукавое и ангелоподобное, вероятно, отсылает именно к стихотворению «Надпись на книге». С одной стороны, в повести сделан акцент на непостоянстве героини (в работе 2018 года мы показали, что в повести у главного героя оказывается значительно больше соперников, чем можно найти в дневнике Мотылева В. Л. Повесть Вс. Н. Петрова “Турдейская Манон Леско. История одной любви”: интертекстуальный и контекстный анализ [Курсовая работа студентки 2 курса ФГН НИУ ВШЭ]. М., 2018. С. 30--31.), отраженном в том числе в изменчивости ее внешнего облика («Я не мог оторваться от изменчивого Вериного лица…» Петров. С. 13.; «Существо от пламени, вне формы, все страсти с ясностью отпечатываются на изменчивом, подвижном лице» Там же. С. 30.). Она то и дело оказывается иной, пугая и одновременно привлекая героя своими преображениями: «Тоненькая девочка исчезала. Мне казалось, что Вера становится большой и строгой» Там же. С. 30.; «-- Верочка, я не узнал тебя, ты какая-то новая, -- сказал я» Там же. С. 38.. Главный герой временами подозревает ее в обмане или неискренности: «Она сидела серьезная, с нахмуренными бровями и смотрела в огонь. Но я видел, что ей ничуть не грустно, а просто интересно посмотреть, что будет дальше» Там же. С. 12.. С ее изменчивостью так же, как и в стихотворении Кузмина, контрастирует неподвижность главного героя, который в начале повести вместе с другими «телами», лежащими на нарах, противопоставлен шумным и подвижным дружинницам Там же. С. 7. и для которого то и дело останавливается время («Я по_прежнему жил в остановившемся времени…» Там же. С. 36.)
С другой стороны, и возможная отсылка к «Надписи на книге», в которой мы обнаружили лексику, напоминающую о словоупотреблении в поэзии Жуковского, и эпиграф к повести (строка из стихотворения В. А. Жуковского «Я Музу юную, бывало…» Жуковский В. А. «Я Музу юную, бывало…» // Жуковский В. А. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 1 / Вступ. ст. И. М. Семенко; подгот. текста и примеч. В. П. Петушкова. Л.: Государственное издательство художественной литературы, 1959. С. 367. -- «Не умерло очарованье…») указывают на то, что Вере в повести Петрова приданы черты Музы / Амура / Вожатого / Донны и, возможно, Беатриче: во-первых, как следует из разговоров главного героя с Ниной Алексеевной, он, сравнивая свою возлюбленную с Манон Леско, тем самым возвышает ее («-- Вы -- как бы это сказать? -- ее возводите на какую_то высоту… -- Мне нечего возводить ее на высоту, она родилась там» Петров. С. 35.), а во-вторых, героиня, как и подобает Музе Жуковского и Беатриче Данте Алигьери, позволяет герою соприкоснуться с иным миром; его блуждания после смерти Веры и последующее прояснение сознания позволяют нам сравнить его с Данте, заблудившимся в «сумрачном лесу» и проведенного от Ада к Раю Вергилием и Беатриче. Добавим, что эти черты позволяют соотнести и Веру, и Манон Леско из стихотворения Кузмина с Прекрасной Дамой. Вызывающие недоумение окружающих попытки рассказчика надстроить над реальностью иной «мир» и возвести Веру в перл создания могут быть прочитаны как мягкое иронизирование над символистами, воображавшими Любовь Дмитриевну Менделееву Прекрасной Дамой. Оговоримся, впрочем, что для первых сборников Кузмина характерна близость к символистской поэтике: как писал В. Ф. Марков, «стихи третьей части “Сетей” -- это своеобразные кузминские Стихи о Прекрасной Даме (напоминающие, что у него более прочные связи с символизмом, чем принято думать), только у Кузмина верховная фигура, естественно, принимает мужские очертания Марков В. Ф. Поэзия Михаила Кузмина // Марков В. Ф. О свободе в поэзии: статьи, эссе, разное. СПб: Изд-во Чернышева, 1994. С. 70.»; иронию мы усматриваем лишь у Петрова.
В-третьих, сама интертекстуальная «многослойность» образа Манон Леско, которую обеспечивает ему прочтение стихотворения в контексте ранней поэзии Кузмина, в том числе книги «Осенние озера», и ее соединение с другими персонажами характерны также и для Веры, которая предстает в ипостаси не только Манон Леско, Мариии-Антуанетты, дамы с картины Антуана Ватто (которым, по замечанию Петрова, увлекался Кузмин помимо других художников Петров В. Н. Калиостро. С. 155.) и, возможно, Кармен Петров писал в дневнике (запись от 9 августа 1945 года): « -- А если поеду на войну - может быть, снова смогу написать интересную книгу в типе «Турд<ейской> Манон Леско», только шире по материалу, и - я надеюсь - лучше; не может же быть, чтобы повесть о милой Верочке навсегда осталась моей единственной книгой. Я ведь, никому в том не признаваясь, всерьез считаю себя советским Мериме». Петров В. Н. Дневники. С. 276..