Как отмечает в предисловии к публикации М. Э. Маликова, сущность художественного мира «Философских рассказов» преимущественно остается той же от текста к тексту: «Доминанта довольно бедного и четко структурированного художественного мира “Философских рассказов”…-- исчезновение мира, персонажей и самого повествователя» Маликова М. Э. Предисловие к публикации «Философских рассказов» (1939--1946) Всеволода Петрова // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома на 2015 год / Российская Академия наук. Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН; отв. ред. Т. С. Царькова СПб.: Дмитрий Буланин, 2016 (Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома). С. 761.. Слово, подсказанное самим Петровым в «Турдейской Манон Леско», -- это «растворение» («Дух растворится и войдет по частям в душу каждого спящего. В каждом из них будет малая частица меня, а сам я исчезну» Петров. С. 9.). «Философские рассказы» часто заканчиваются гибелью персонажей -- смертью («Мужик и собака», «Сологуб», «Легкость», «Слово и дело», «Случай», «Павленька» Петров В. Н. Философские рассказы. С. 13--14, 15, 16--18, 26--27, 28. и другие) или сумасшествием («Конец Каюкина» Там же. С. 36--37., «Поэт» Там же. С. 24--25.), причем подчеркивается неизбежность трагического конца (гибель героя рассказа «Конец Каюкина» детерминирована и названием рассказа, и именем персонажа). Нередко смерть представляет собой растворение, или распад: в рассказе «Грабеж» Там же. С. 28--29. персонаж лишился тела, отдав грабителям даже свои кости, а затем «пошел прочь» Там же. С. 29.; герой рассказа «Ничто» Там же. С. 18--21. Окрошков исчезает, растворившись в воздухе.
Так, объекты (яма в рассказе «Яма» Там же. С. 45--46. ) и люди (мужик в рассказе «Саблуков и Капустин» Там же. С. 49--51. ) по неизвестным причинам исчезают, а в некоторых рассказах превращаются друг в друга, смешиваются, оказываются бесформенными: герой рассказа «Несчастный»Петров В. Н. Философские рассказы. С. 38--39. «увидел, что на тротуаре сидит кошка. Подойдя поближе, он разглядел, что это не кошка, а шапка или небольшой мешок. А когда он подошел вплотную, на этом месте вообще ничего не оказалось». В рассказе «Саблуков и Капустин» сливаются в одно целое два человека: «…я не понимаю, Саблуков и Капустин, это один человек или не один?.. Один или два? - Один-два, -- сказал мужик…» Там же. С. 51. Мир изображен как единая масса (неслучайно один из рассказов называется «Единство мира» Там же. С. 41--42.), в которой повествователь силится провести границы между объектами или людьми (рассказ «Сходство и различие в судьбе» Там же. С. 46--47.), но приходит к выводу, что различия появляются только после смерти, «только что же мы об этом знаем, и что мы можем об этом сказать?» Там же. С. 47. Попытки персонажа, живущего в этом мире, выделить себя из общей массы обречены на неудачу: герой рассказа «Живописец» Там же. С. 51--52., противопоставлявший себя другим людям, теряет уверенность в своей уникальности (оказывается, что не он один, а все люди, стоящие в очереди за ветчиной, покупают ее не для еды, а чтобы написать с нее картину).
Художественный мир «Философских рассказов» хаотичен, неупорядочен, нелогичен, и повествователь признает, что не может найти объяснения происходящему: «Я тоже ничего не могу сказать в объяснение» Там же. С. 36. Объекты то появляются, то исчезают совершенно непроизвольно, как будто выделяясь из материи, а потом снова сливаясь с ней. В этом непостоянном мире события утрачивают значение событий и легко забываются, так, будто никогда и не происходили (из рассказа «Споры» Петров В. Н. Философские рассказы. С. 27--28.: «Но потом это как-то забылось» Там же. С. 28.; из рассказа «Явление» Там же. С. 40.: «Он думал о нем очень долго, но потом перестал и зажил так же, как жил до рассказанного здесь события»).
Граница между существованием и несуществованием, жизнью и смертью оказывается стерта, например, в рассказе «Велосипед»: «…женщина…размахивала руками, обращаясь к невидимому мужчине…мимо Калиткина проехал велосипед, на котором никто не сидел, и песок совсем не скрипел под его шинами» Там же. С. 16.; в рассказе «Три конца» Там же. С. 29--30. происходит путаница между умирающим Смычковым и мертвым Смычковым, причем оба ведут себя как живые. Персонаж рассказа «Четвертая проба» Там же. С. 31--32. Филопа Максимовна умирает четыре раза - и все остается жива.
Так, бессмертие души заменяется ложным бессмертием, а существование загробного мира, которое предполагало бы также существование границы между двумя мирами, дающей преображение и бессмертие перешедшему ее, поставлено под сомнение: в рассказе «Клетин и Клетин» Там же. С. 52--53. персонаж, обнаруживший у себя дома таинственную даму, говорит сам с собой, «потому что бессмертная душа существует…А дамы, конечно, все-таки нет» Там же. С. 53., но в финале прекращает получать ответы на вопросы, заданные самому себе, приходя к выводу, что «дама, пожалуй, действительно есть» Там же., и хотя он не заканчивает свою мысль, ясно, что в таком случае бессмертной души нет. Человека ничто не ждет после смерти: смерть является либо мнимой границей (повествователь не исключает, что герои рассказа «Жена писателя» Петров В. Н. Философские рассказы. С. 57--58. продолжают ссориться и в загробном мире), либо окончательным финалом. Герою рассказа «Павленька» чудится, что он уже умер, идет по небесам и видит души умерших, но на самом деле его ведут на расстрел, и рассказ заканчивается его смертью.
Иногда на земле появляются существа, будто пришедшие из загробного мира, однако часто они изображаются так, словно принадлежат к миру земному, как Сапожников из рассказа «Сон» Там же. С. 39. («Тогда они оба увидели, что возле их кроватей стоит Сапожников, но только с крыльями») или ангелы, появляющиеся в рассказах «Ангел» Там же. С. 18. («Ангел стоял в сапогах, которые были выше домов…») и «Голубое небо» Там же. С. 60. («…этот человек, или, лучше сказать, этот ангел»). В рассказе «Разговор с призраком» Там же. С. 40. умерший вместо того, чтобы вырваться из земного мира, остается внутри него и обречен на полное растворение в нем.
Однако в рассказах можно пронаблюдать некоторые изменения от первой книги к четвертой. В первую книгу входят несколько рассказов от первого лица, в которых повествователь является персонажем, принадлежащим к описанному миру («Сологуб», «Обманутый муж» Там же. С. 14., «Богатырь» Там же. С. 15., «Слово и дело»); во второй книге впервые появляется рассказ, в котором фигурирует недейктический повествователь, не участвующий в действии (рассказ «Грабеж» -- «…этого я не могу объяснить, потому что не знаю…» Там же. С. 29.), в третьей также можно найти такого повествователя (рассказ «Необъяснимое происшествие» Петров В. Н. Философские рассказы. С. 35--36. -- «Я тоже ничего не могу сказать в объяснение» Там же. С. 36.). В четвертой книге, написанной в 1941-1944 годах, то есть ближе всего к «Турдейской Манон Леско», такой повествователь получает не только короткие реплики (как в рассказах «Яма», «Жена писателя» Там же. С. 57--58., «Голубое небо», «Семь железных книг» Там же. С. 61., «Людоеды» Там же. С. 61--62., «Тайна» Там же. С. 67--69. ), но иногда - более длинные, перерастающие в некоторых случаях в полноценный монолог (рассуждения в рассказах «Библиотечный сторож» Там же. С. 44--45., «Сходство и различие в судьбе», «Валерьян» Там же. С. 53--54., «Зима и лето» Там же. С. 64., «Идиллия» Там же. С. 71--72., «Ошибки» Там же. С. 74--75.). Кроме того, в четвертой книге можно найти рассказы, в которых утверждаются существование иного мира и возможность избавления от мира земного («Голубое небо», «Сходство и различие в судьбе», «Дровяной переулок» Там же. С. 65--67.), однако и в «Голубом небе», и в «Сходстве и различии в судьбе» повествователь отмечает, что относящееся к загробному миру не поддается объяснению и формулировке. Повествователь нередко сомневается в своей компетентности как рассказывающего лица и в том, что повествование имеет какой-либо смысл, например, в рассказе из четвертой книги «Семь железных книг»: «Все это исчезло, не оставив никакого следа, и так как никто этого не видел, то никто об этом не знал, а если кто и видел, то это исчезло из памяти. Так что нельзя и понять, зачем было здесь рассказывать об этом». Оговариваясь так, он тем не менее рассказывает о произошедшем, поскольку теперь, в четвертой книге, оказывается не действующим лицом, а фигурой, стоящей вне описываемого мира и упорно предпринимающей попытки разобраться и найти в нем закономерности (в путанице событий рассказа «Дровяной переулок» он в конце концов обнаруживает телеологию: «Так вот зачем они шли в Дровяной переулок…» Петров В. Н. Философские рассказы. С. 67.)
Эти изменения в поэтике «Философских рассказов», которые мы наблюдаем в четвертой книге, как нам кажется, ведут Петрова к поэтике «Турдейской Манон Леско». Как было отмечено выше, для Петрова, отказывающегося от привычной модели прозаического текста, большое значение имел финал, в котором показано, как меняется сознание главного героя, будто преодолевающего неупорядоченность мира вокруг себя и потому рассказывающего о произошедшем с точки зрения измененного сознания.
Начало повести, посвященное жизни в вагоне санитарного поезда, напоминает о поэтике «Философских рассказов», и неслучайно Петров изначально, как можно предположить, намеревался изобразить других пассажиров именно в таком духе, написав о них рассказ в своей привычной манере: «В одну из следующих ночей нужно будет написать о теплушке. Эта жизнь впритирку… создает положения, полные самого неожиданного комизма. Можно просто обхохотаться с такими людьми, как Левин - живой еврей из анекдота, или Федорова - мадам Смердякова с гитарой, или Тихомирова - разъяренная слониха» Петров В.Н. Дневники. С. 215.. Он поместил в повесть описания пассажиров, напоминающие своей абсурдностью о «Философских рассказах»: «Капитанша… вынимала из одеял свою золотушную девочку и звучно била ее большими руками под оглушительный визг, а потом пускала ходить по вагону… девочка спотыкалась и с ревом валилась, а мать, как разъяренная слониха, кидалась на помощь…Он ходил по вагону особенно: сначала говорил “извиняюсь”, а потом наступал сапогами кому-нибудь в суп» Петров. С. 7--8.. Затерянность во времени и пространстве («Мы ехали так долго, что мало-помалу теряли счет времени. Нас перевозили на новый фронт. Никто не знал, куда нас направляют. Ехали от станции к станции, как будто заблудились…Время пошло как-то вкось, не связывало прошлого с будущим, а куда-то меня уводило» Там же. С. 7.) - мотив, встречающийся в «Философских рассказах»: «Шигин…полетел в низ и узнал все, что будет будущим летом» Петров В. Н. Философские рассказы. С. 26.; «…сколько ни шел он мимо этих домов, они все время оставались по сторонам от него, хотя их и было только три» Там же. С. 67.. Однако рассказчик не является частью коллектива («Вокруг меня были люди, чужие жизни, нигде не соприкасавшиеся с моей» Петров. С. 7.) и последовательно отделяет себя от прочих пассажиров Мотылева В. Л. Повесть Вс. Н. Петрова “Турдейская Манон Леско. История одной любви”: интертекстуальный и контекстный анализ [Курсовая работа студентки 2 курса ФГН НИУ ВШЭ]. М., 2018. С. 13--15., проводя границы сначала между теми, кто лежит на нарах (включая его самого), и дружинницами, а затем между собой и всеми остальными обитателями теплушки. Рассказчик описывает, как силился разобраться в окружающем его хаосе, во-первых, выделяя из общей массы пассажиров, живущих по общим законам («…ушедший на нары считался выбывшим с поля сражения…» Петров. С. 7.), отдельных персонажей - Левита, капитаншу, Галопову, Асламазяна - и, во-вторых, постепенно начиная видеть дружинниц не как единое целое, а как отдельных людей («Девушки были менее разнообразны. Так, по крайней мере, я думал… Я не сразу стал различать, кто из них Аня, кто Надя, кто Таня» Там же. С. 8.), а затем и выделяет среди них Веру. Нам кажется характерной для такой позиции повествователя, старающегося разобраться в том, что его окружает, и преодолеть неупорядоченность мира, неожиданная, стоящая в повести первой, а значит - на сильном месте, фраза: «Я лежал на полатях, вернее, на нарах…»Петров. С. 7. --- повествователь старается быть точным в словах и потому поправляет себя. В пятой главе объяснено, почему он прикладывает такие усилия, чтобы отделить себя от других людей и обрести структурирующее зрение наблюдателя: как уже было упомянуто выше, он боится растворения своей души в душах других людей, ее окончательного исчезновения вместо обретения «новой судьбы» Там же. С. 9., продолжения жизни.
Однако затем взгляды главного героя меняются: раньше он старался отделиться от людей, стремился к тому, чтобы жизнь по-хармсовски «протекала вокруг него», а теперь ему кажется, что «всякое существование ничтожно, если оно ни в ком и ни в чем не отражается» Там же. С. 13., если человек остается сам для себя центром мира и не впускает в свою жизнь других людей. Если раньше его привлекали неподвижность - он противопоставляет себя и других лежащих на нарах подвижным и шумным дружинницам Там же. С. 7. -- и «оформленность» («…ничто не двигалось, не менялось, и все было полно только собой, как в живописи: там тоже видишь неподвижную полноту бытия всякой вещи, свободной от времени и изменений» Там же. С. 9.), то теперь его притягивает подвижная, изменчивая Вера, воплощение «разрывания формы» и романтизма, противопоставленного классицизму. Впрочем, сближение и соединение с Верой в одно целое Мотылева В. Л. Повесть Вс.Н. Петрова “Турдейская Манон Леско”: интертекстуальный анализ [Курсовая работа студентки 3 курса ФГН НИУ ВШЭ] М., 2019. С. 22--24. заставляет его снова ощущать себя под угрозой «растворения», и он начинает скучать по своим «удушьям» Петров. С. 26., когда он сосредоточивался на том, чтобы не дать своей душе раствориться в чужих. Эта угроза становится более явной в двадцать второй главе: «Вера становилась какой-то другой… Что-то растворялось в этой темноте, в горячем и важном воздухе. Тоненькая девочка исчезала. Мне казалось, что Вера становится большой и строгой… Удушье подступало ко мне» Там же. С. 30.. Он перестает считать, что «несовершенные гении выше совершенных» Там же. С. 16. и снова начинает тяготеть к ясности, «оформленности» и классицизму («А бунтуют - мещане. Великий и совершенный Гете с пренебрежением относился к романтикам…» Там же. С. 32.), его снова начинает смущать неупорядоченность («-- Село какое-то рассыпанное, ни улиц, ни порядка, все куда-то катится с горки на горку, -- сказал я» Там же. С. 34.). Смерть Веры, как будто исчезнувшей без следа («Ее не стало совсем, даже тела нет» Там же. С. 39.), напоминает о страшных смертях персонажей «Философских рассказов». Однако главному герою, обретшему в финале новый взгляд на мир, удается упорядочить хаос и придать ему ясность: «С высокого берега реки Сосны я видел тропинки, поля и овраги, по которым бродяжил вчера» Там же. С. 40. ; а Вера, как будто исчезнувшая навсегда, словно оживает («Вокруг была жизнь - особенная вставшая в стороне от всяких определений. Мы с Верой входили в нее без имени. Так я снова мог чувствовать Веру живой» Там же.). Большое значение мы придаем появляющемуся здесь слову «граница»: «Так, может быть, идет душа после смерти. Я знал, что иду по границе жизни и смерти и что граница эта - бессмертие» Петров. С. 40.. Между земным миром и загробным появляется граница, а человеческая душа получает новую жизнь после смерти. Так герой преодолевает неупорядоченность мира «Философских рассказов» - - и так, кроме того, в повести показана неоднозначность мира и возможность разных взглядов на него. Упорядоченность мира и его хаотичность - это не два варианта ответа на вопрос о его сущности, один из которых верный, но лишь две грани этого мира. Поэтому рассказчик, как мы показали в своей работе 2018 года, повествует о событиях с точки зрения измененного сознания, но указывая читателю на ограниченность своих знаний, подчеркивая субъективность своего взгляда Мотылева В. Л. Повесть Вс. Н. Петрова “Турдейская Манон Леско. История одной любви”: интертекстуальный и контекстный анализ [Курсовая работа студентки 2 курса ФГН НИУ ВШЭ]. М., 2018. С. 22--26..