В «Турдейской Манон Леско» -- и этим она отличается от военной прозы из «Нового мира» -- роль фронтового пространства нарочито ослаблена: когда герои прибывают на передовую, набор тем, важных для рассказчика, остается прежним -- это измены Веры, его любовь к ней, досадная для рассказчика остановка времени. Даже на передовой для него становится возможно «рассеяться, отвлечься» Петров. С. 37.. Перемещение на фронт не побуждает к сообразному ситуации поведению и его возлюбленную Веру: в госпитале она «с каждого дежурства убегает» Там же. С. 38.. «Объективное» разделение пространства на тыл и фронт оказывается противопоставлено иному восприятию пространства, свойственному главным героям.
Разумеется, описанные в «Турдейской Манон Леско» бомбардировки могли бы интерпретироваться как нарушающие это личное восприятие пространства как сплошного тыла. Однако если в военной прозе из «Нового мира» вражеские атаки являются для персонажей полноценными событиями, на которые они реагируют, отвечая атакующим, то у Петрова персонажи не пытаются противостоять ни одной из атак и предстают как их пассивные жертвы. Кроме того, бомбардировки в «Турдейской Манон Леско» утрачивают значение военных событий, поскольку изображены как реализация судьбы главных героев, то есть как события частные. Во-первых, сопоставление текста повести с дневником Петрова, на основе которого была написана «Турдейская Манон Леско», показало, что количество бомбардировок (их всего три) не случайно: в дневнике говорится лишь о двух (о тех, что оказываются в повести первой Петров В.Н. Дневники. С. 222. и третьей Там же. С. 236.), а значит, насыщенное символическим значением число было выбрано намеренно. Во-вторых, описанию первых двух бомбардировок предшествуют предупреждения о них: перед обеими бомбардировками происходит некоторое нарушение привычного быта: «В этот вечер все почему-то легли спать очень рано» Петров. С. 28. ; «Вагонный быт не восстанавливался…Какая-то обреченность почудилась мне в этом» Там же. С. 33.. В-третьих, главный герой предсказывает гибель свою или Веры, и его предсказание сбывается. Ясно, таким образом, что тема судьбы в повести Петрова появляется, опять же, в частном плане, в то время как в советской военной прозе изображается судьба не частного человека, а целого народа.
Связь бомбардировок с темой «немецкого» оказывается нарочито затушевана. Более того, «даже слова “немец” мы здесь не встретим» Юрьев О. А. Одноклассники // Новый мир. 2013. № 6. С. 176., поскольку его появление внесло бы в текст противопоставление двух народов; напротив, у Петрова показано лишь личное отношение главного героя к Германии, суженное до индивидуального интереса к немецкой литературе - герой читает роман Иоганна Вольфганга Гете «Страдания молодого Вертера» по-немецки Вспомним о любви Кузмина к Гёте: «Если будешь, странник, в Берлине, / у дорогих моему сердцу немцев, / где были Гофман, Моцарт и Ходовецкий / (и Гете, Гете, конечно)…» (из стихотворения «Поручение» 1922 года). См. Кузмин М. А. Стихотворения. СПб.: Гуманитарное агентство «Академический проект», 1996. С. 497 (Новая библиотека поэта)..
Такой же перенос акцентов с общего на частное можно наблюдать и в том, каким в «Турдейской Манон Леско» предстает образ смерти. Если в текстах из «Нового мира» смерть изображена как сила, угрожающая не отдельным людям, а всему народу, и непременно связанная с войной, то в «Турдейской Манон Леско» круг людей, которым угрожает смерть, оказывается ограничен - это Вера и главный герой, чья возможная гибель, к тому же, связывается им самим не с войной, а с сердечной болезнью: «Они равнодушны, потому что как бы отсутствуют перед лицом смерти, не принимаются в счет. Смерть обращена ко мне одному» Петров. С. 9..
Впрочем, нужно заметить, что в повести Петрова некоторую роль играет и тема коллектива, важнейшая для большинства военных произведений из «Нового мира», в которых война интерпретируется как объединяющий фактор. Более того, для тех случаев, когда в центре повествования оказывается выделяющийся из общей массы персонаж, обыкновенным становится мотив пути такого персонажа к объединению со своим народом, так что первоначальная обособленность героя затушевывается.
Изображение персонажей как единого коллектива характерно, как кажется поначалу, и для «Турдейской Манон Леско». В первом же абзаце повести рассказчик ставит себя в один ряд с другими персонажами: «Я лежал на полатях…справа лежал мой товарищ, Асламазян… Напротив были такие же нары, на которых тоже лежали тела» Там же. С. 7.. Однако противопоставление лежащих на нарах живущим под ними девушкам-дружинницам разделяет обитателей теплушки. Затем рассказчик отделяет себя от прочих людей («Вокруг меня были люди, чужие жизни, нигде не соприкасавшиеся с моей» Там же.) и показывает, что единство пассажиров неустойчиво, поскольку установившийся «вагонный быт» Там же. С. 33. разрушился после того, как война напомнила о себе -- на поезд сбросили бомбу -- и стала ощущаться близость фронта. Война у Петрова не становится объединяющим фактором -- напротив, она разрушает связи между людьми.
Нередко авторы военных произведений, напечатанных в «Новом мире», вводят в повествование «образцовых» персонажей, выступающих как пример для подражания. Такой персонаж появляется и у Петрова: это юноша-кавалерист, выделяющийся из общей массы («Один из них особенно был хорош…» Петров. С. 8.), «образцовый» (как с картинки: «…с румяным и наивным лицом, какие бывают на картинках…» Там же. С. 8--9.), изображенный как национальный тип («…какие бывают на картинках, изображающих русских красавцев…[курсив здесь и далее мой. -- В. М.]» Там же. С. 9.). Однако на деле он оказывается не победителем, а побежденным («Впереди шла Вера Мушникова и вела его как победительница» Там же. С. 9.) и изображен с явной иронией, так что роль «образцового» в противоположность индивидуальному оказывается ничтожна.
Эпизод с юношей-кавалеристом показывает и другое: если в советской военной прозе любовь не приносит героям огорчения, а только поддерживает персонажей и противопоставлена войне, то в «Турдейской Манон Леско» сама любовь приобретает сходство с войной («Она была во мне, как пуля в ране» Там же. С. 20.). Петров исключает любовь из общей схемы конфликта двух враждующих народов, делая акцент на частности описанных им любовных отношений.
Другие различия между повестью «Турдейская Манон Леско» и советской военной прозой, найденные нами на языковом уровне текстов, в изображении времени и пространства и в перцепции повествователя, свидетельствуют, как кажется, о том же.
Языковые различия заключаются в том, что в изученных нами военных текстах превалирует стилистическая разнородность (наряду с литературной речью повествователя появляется разговорный язык независимых от него персонажей), в то время как стиль «Турдейской Манон Леско» -- в целом литературный язык, допускающий некоторую неловкость и укороченность предложений -- нарочито однороден и, кроме того, как мы предполагаем, задан идиолектом нарратора и главного героя: речь персонажей словно попадает в зависимость от него и оттого усредняется.
Изображение мира оказывается подчинено субъективному взгляду повествователя, словно проходя сквозь фильтр его восприятия. В советской военной прозе наиболее частотен хронотоп, который можно условно назвать объективным: в текстах нередко упоминаются или без труда могут быть вычислены конкретные даты и географическое расположение места действия. Время и пространство, изображенные в повести Петрова, мы считаем субъективными, поскольку они меняются в зависимости от внутреннего состояния рассказчика и он воспринимает их не так, как другие персонажи («Время остановится. Я уже чувствую, как оно останавливается, -- сказал я. -- По-моему, ты говоришь какие-то глупости, -- ответила Вера» Петров. С. 34.).
В финале герой переживает душевное потрясение и начинает иначе видеть мир: от полной пространственно-временной неопределенности («Ночь была не темная и не светлая -- скорее всего, какие-то довременные сумерки» Там же. С. 40.) он переходит к конкретности и ясному видению мира: «Меня разбудили в пятом часу. Утро было холодное, чистое и прелестное. Солнце -- высшее проявление и высшее торжество формы. С высокого берега реки Сосны я видел тропинки, поля и овраги, по которым бродяжил вчера» Там же. С. 40.. В связи с этой метаморфозой можно предположить, что, сделавшись повествователем, герой рассказывает свою историю с точки зрения изменившегося сознания. Поэтому в повести происходит нехарактерное для советской военной прозы разделение на «я-рассказывающее» (повествователя) и «я-рассказываемое» -- героя. Но поскольку опыт повествователя и героя тождественны, повествователю ничего не остается, кроме как рассказывать о произошедшем в таком виде, в каком он это воспринял, но при этом подчеркивая недоверие к себе тогдашнему, например, повторяя «я думал», «мне казалось», оговариваясь и уточняя («Девушки были менее разнообразны. Так по крайней мере я думал, когда смотрел на них с нар» Петров. С. 8.). Перейдя к иному восприятию мира в финале повести, герой становится способен осмыслить свой опыт со стороны, оценивая его как субъективный. Повествователь подчеркивает, что восприятие главного героя не тождественно реальности и что в центре нарраторского внимания оказывается представляющее важность само по себе сознание главного героя, в то время как «реальность» отступает на задний план как недоступная для взгляда повествователя.
1.2 «Турдейская Манон Леско» и «Прощай, оружие!» Эрнеста Хемингуэя Работая над этим разделом, мы опирались на свою курсовую работу 2019 года; мы переносим сюда без изменений ее главные идеи и некоторые приведенные в ней цитаты.
Мотылева В. Л. Повесть Вс.Н. Петрова “Турдейская Манон Леско”: интертекстуальный анализ [Курсовая работа студентки 3 курса ФГН НИУ ВШЭ] М., 2019.
Другой литературной моделью, которую подсказывали выбранные Петровым форма крупного прозаического текста и военная тематика, но от которой он, как мы предполагаем, отказывается, демонстрируя это в том числе через посвящение Кузмину, могла быть модель европейского романа о Первой мировой войне -- прозы писателей «потерянного поколения». С большой вероятностью, повесть Петрова написана в диалоге с романом «Прощай, оружие!» Хемингуэя, причем различия между текстами, которые можно счесть принципиальными для Петрова, явно отзываются влиянием Кузмина, о чем будет сказано во второй части нашей работы. Разумеется, отождествлять роман «Прощай, оружие!» со всей массой текстов, которые условно принято называть прозой писателей «потерянного поколения», некорректно, однако мы предполагаем, что, споря с Хемингуэем, Петров отвергает в том числе установку, традиционно относимую к этой группе текстов в целом, а именно, установку на разоблачение, раскрытие «правды», вызывающей в повествователе горькое разочарование. «Disillusionment/ disenchantment of the lost generation» можно считать исследовательским клише, и современное литературоведение уже приступило к его пересмотру и уточнению Frayn A. J. Writing Disenchantment: The Development of First World War Prose, 1918--1930. A thesis submitted to the University of Manchester for the degree of Doctor of Philosophy (PhD) in the Faculty of Humanities. University of Manchester, 2008. , однако мы считаем, что можем пользоваться этой формулировкой, поскольку рассматриваем не сами тексты, а их возможное восприятие Петровым, разумеется, не имевшим возможности прочитать современные работы на эту тему. Роман Хемингуэя был воспринят советскими критиками как пронизанный ощущением разочарования и написанный с установкой на разоблачение ужасов войны Немеровская О. Судьба американской новеллы // Литературная учёба. 1935. № 5. С. 104.
Мингулина А. Эрнест Хэмингуэй // Книга и пролетарская революция. 1937. № 8. С. 123.
Brown D. Hemingway in Russia // American Quarterly. 1953. Vol. 5. No. 2. P. 148., и хотя мнение критиков не может быть приравнено к восприятию романа советским читателем в целом, в данном случае мы думаем, что не ошибаемся, предполагая, что именно такое прочтение романа было самым распространенным, тем более что для него, как мы покажем далее, есть серьезные основания в самом тексте.
Сравнение «Турдейской Манон Леско» и «Прощай, оружие!» кажется нам оправданным по нескольким причинам. Во-первых, из дневника известно, что у Петрова была некая книга Хемингуэя, возможно, именно «Прощай, оружие!» Петров В.Н. Из литературного наследия / Вступ. ст., подгот. текстов и сост. Н. М. Кавина. М.: Галеев-Галерея, 2017. С. 266. : об этом свидетельствует запись от 18 апреля 1945 года: «Я ушел из дома с порядочным багажом... сбоку висела моя полевая сумка с Хемингуэем…» Петров В.Н. Из литературного наследия / Вступ. ст., подгот. текстов и сост. Н. М. Кавина. М.: Галеев-Галерея, 2017. С. 266. Кроме того, из воспоминаний Ольги Гильдебрандт-Арбениной ясно Гильдебрандт О. Н. М. А. Кузмин // Кузмин М. А. Дневник 1934 года / Под ред., со вступ. ст. и прим. Г. А. Морева. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 1998. С. 151.
Гильдебрандт О. Н. О Юрочке // Кузмин М. А. Дневник 1934 года / Под ред., со вступ. ст. и прим. Г. А. Морева. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 1998. С. 161., что Хемингуэй был популярен в кругу Кузмина (впрочем, роман «Прощай, оружие!» был опубликован в СССР в 1936 году -- в год смерти Кузмина и, вероятно, не был им прочитан). Более того, популярность романа в Советском Союзе, на которую указывают само обилие посвященных ему статейМотылева В. Л. Повесть Вс.Н. Петрова “Турдейская Манон Леско”: интертекстуальный анализ [Курсовая работа студентки 3 курса ФГН НИУ ВШЭ] М., 2019. С. 8--9. и неоднократные переиздания Brown D. Hemingway in Russia // American Quarterly. 1953. Vol. 5. No. 2. P. 144., также заставляет нас предположить, что Петров читал роман «Прощай, оружие!»
Во-вторых, произведения Хемингуэя, в том числе «Прощай, оружие!», перешли ближе к войне в область маргинальной литературы Орлова Р. Д. Хемингуэй в России. Анн-Арбор, Мичиган: Ардис, 1985. С. 34., противоречащей современным требованиям литературы официальной, и советские критики хором осуждали его по тем же пунктам, по каким, как мы выяснили, повесть Петрова принципиально отличается от советской военной литературы: обращение к частному, индивидуальному плану в ущерб изображению жизни общества в целом, отказ от изображения коллективности на войне, отстранение героя от реальности, слишком форсированная тема любви и отсутствие героев, которые играли бы роль положительных примеров для читателя Мотылева В. Л. Повесть Вс.Н. Петрова “Турдейская Манон Леско”: интертекстуальный анализ [Курсовая работа студентки 3 курса ФГН НИУ ВШЭ] М., 2019. С. 9.. Таким образом, можно предположить, что Петров, работая над повестью, нуждался в модели военного произведения, альтернативной той, что предлагалась ему советской военной литературой и идеологией.