Особую способность к воскрешению и обновлению Кузмин приписывает искусству. Как пишет исследовательница творчества Кузмина Satho Tchimichkian-Jennergren, «tout tend chez Kuzmin а dйmontrer que l'њuvre artistique s'identifie а la crйation originelle et qu'elle conduit а la rйsurrection, а une deuxiиme naissance du monde et de l'homme et que par consйquent elle met en йchec la mort [у Кузмина обычно все свидетельствует о том, что художественное творчество уподобляется сотворению мира, и приводит к воскресению, ко второму рождению мира и человека, и, как следствие, одерживает победу над смертью]» Tchimichkian-Jennergren S. L`art en tant que rйsurrection dans la poйsie de M Kuzmin // Studies in the Life and Works of Mixail Kuzmin. Wiener Slawistischer Almanach. Bd. 24. Wien, 1989. S. 48.. Процесс упорядочивания хаоса, «собирания» его разрозненных элементов в целое, описанный в статье «О прекрасной ясности», соотносится с кузминским пониманием предназначения художника: «…согласно пониманию Кузмина, истинно-целостным восприятием обладает один Бог. Мир же сам по себе лежит в смертной раздробленности… Но художник, повинуясь Божьей воле… собирает эти разорванные части, рассеянные по всему свету, и стремится их воскресить в целостном -- т. е. божественном -- образе» Синявский А. Д. «Панорама с выносками» Михаила Кузмина // Синтаксис. 1987. № 20. С. 58--59.. С таким представлением об искусстве связан образ магического кристалла, отражающего мир в своих гранях и собирающего его таким образом воедино Tchimichkian-Jennergren S. L`art en tant que rйsurrection dans la poйsie de M Kuzmin // Studies in the Life and Works of Mixail Kuzmin. Wiener Slawistischer Almanach. Bd. 24. Wien, 1989. S. 50.: «Держу невиданный кристалл, / Как будто множество зеркал / Соединило грани» Кузмин М. А. «Держу невиданный кристалл…» // Кузмин М. А. Стихотворения. СПб.: Гуманитарное агентство «Академический проект», 1996. С. 528 (Новая библиотека поэта).. Этот процесс соединения фрагментов Кузмин сравнивает с актом любви -- воскрешением Осириса Исидой, собравшей его тело: «Поля, полольщица, поли! / Дева, полотнища полощи! / Изида, Озириса ищи! / В раздробленьи умирает, / Целым тело оживает...» Кузмин М. А. «Поля, полольщица, поли…» // Кузмин М. А. Стихотворения. СПб.: Гуманитарное агентство «Академический проект», 1996. С. 477 (Новая библиотека поэта). Поэтому любовь также осмысляется Кузминым как сила, способная победить смерть Паперно И. А. Двойничество и любовный треугольник: поэтический миф Кузмина и его пушкинская проекция // Studies in the Life and Works of Mixail Kuzmin. Wiener Slawistischer Almanach. Bd. 24. Wien, 1989. S. 76..
При этом с воскрешением Осириса, а других умирающих и воскресающих богов Диониса и Адониса («Адониса Киприда ищет -- / по берегу моря рыщет, / как львица» Кузмин М. А. «Адониса Киприда ищет…» // Кузмин М. А. Стихотворения. СПб.: Гуманитарное агентство «Академический проект», 1996. С. 132 (Новая библиотека поэта).) соотносится воскресение Христа; неслучайно, как уже было сказано выше, в поэтических циклах Кузмина приход весны знаменует обновление любви или ее возвращение.
Еще нежней, еще прелестней
Пропел апрель: проснись, воскресни
От сонной, косной суеты! --
Родник забил в душе смущенной, -
И радостный, и обновленный,
Тебе, Господь, Твое отдам!
И, внове созданный Адам,
Смотрю я в солнце, умиленный… Кузмин М. А. «Еще нежней, еще прелестней…» // Кузмин М. А. Стихотворения. СПб.: Гуманитарное агентство «Академический проект», 1996. С. 313 (Новая библиотека поэта).
Один из обычных атрибутов Пасхи и весны в целом в поэзии Кузмина -- яркое апрельское солнце, образ-палимпсест. С ним также связан миф умирающего и воскресающего божества Корниенко С. Ю. Поэтика книги стихов М. Кузмина «Сети». Дис… канд. филол. наук. Новосибирск, 2000. С. 61--62. -- Гелиоса Кузмин М. А. «Солнце, солнце, / божественный Ра-Гелиос…» // Кузмин М. А. Стихотворения. СПб.: Гуманитарное агентство «Академический проект», 1996. С. 124 (Новая библиотека поэта)., которого можно также соотнести с Аполлоном Tchimichkian-Jennergren S. L`art en tant que rйsurrection dans la poйsie de M Kuzmin // Studies in the Life and Works of Mixail Kuzmin. Wiener Slawistischer Almanach. Bd. 24. Wien, 1989. S. 48. ; неслучайно жизненный путь солнца-божества в поэтическом мире Кузмина соответствует не только суточному циклу, но и годовому.
Как матадоры красным глаз щекочут,
Уж рощи кумачами замахали,
А солнце-бык на них глядеть не хочет:
Его глаза осенние устали.
<…>
Теленком скоро, сосунком он будет,
На зимней, чуть зелененькой лужайке,
Пока к яренью снова не разбудит
Апрельская рука весны-хозяйки Кузмин М. А. Солнце-бык // Кузмин М. А. Стихотворения. СПб.: Гуманитарное агентство «Академический проект», 1996. С. 315 (Новая библиотека поэта)..
Другая деталь - ломка льда на реке, символизирующая духовное обновление, приход любви -- и воскресение, поскольку лед материально воплощает ставшую вдруг проницаемой границу между двумя мирами, «этим» и «иным» («Но сердце знает, / Что лед растает…»; «Все голубее тонкий лед, / Он скоро сломится, я знаю, / И вся душа, все мысли к маю / Уж окрыляют свой полет» Кузмин М. А. «Слезами сердце я омою…» // Кузмин М. А. Стихотворения. СПб.: Гуманитарное агентство «Академический проект», 1996. С. 234 (Новая библиотека поэта).; «Я встречу с легким удивленьем / Нежданной старости зарю. / Весны я никак не встретил, / А ждал, что она придет. / Я даже не заметил, / Как вскрылся лед» Кузмин М. А. «Весны я никак не встретил…» // Кузмин М. А. Стихотворения. СПб.: Гуманитарное агентство «Академический проект», 1996. С. 410 (Новая библиотека поэта).). Преодолев эту границу, к лирическому герою возвращается возлюбленный, и воскресение ждет и таинственного гостя, и самого героя («Жених не назначает часа, / Не соблазняйся промедлением, / Лови чрез лед призывы гласа. / Елеем напоен твой лен, / И, распростясь с ленивым млением, / Воскреснешь, волен и влюблен…» Кузмин М. А. «Невнятен смысл твоих велений…» // Кузмин М. А. Стихотворения. СПб.: Гуманитарное агентство «Академический проект», 1996. С. 466 (Новая библиотека поэта).; этот сюжет становится одним из главных в поэме «Форель разбивает лед»). Такой границей может быть и зеркало - и неслучайно, поскольку возлюбленный лирического героя - его отражение и двойник Паперно И. А. Двойничество и любовный треугольник: поэтический миф Кузмина и его пушкинская проекция // Studies in the Life and Works of Mixail Kuzmin. Wiener Slawistischer Almanach. Bd. 24. Wien, 1989. S. 59.: «…двойник -- это являющийся ему вестник из потустороннего мира, который становится “вожатым” и проводником героя… Вестник вручает герою “чудесный дар” -- зеркало, в котором запечатлены его черты: “...Мне зеркало вручил вожатый; / Там отражался он как тень…”» Там же. С. 58. Они одновременно близнецы и составляют единое целое (в «Форели…» это единство воплощено буквально: они - сиамские близнецы), отражаются друг в друге («У каждого в руке левкоя цвет, / У каждого в глазах ответ…» Кузмин М. А. Разговор // Кузмин М. А. Стихотворения. СПб.: Гуманитарное агентство «Академический проект», 1996. С. 83 (Новая библиотека поэта).) - но и противопоставлены друг другу как представители разных миров, потому что «идеал Кузмина -- не гармония (симбиоз), а дружба-вражда, братание-поединок» Гаспаров Б. М. Еще раз о прекрасной ясности: эстетика Кузмина в зеркале ее символического воплощения в поэме «Форель разбивает лед» // Studies in the Life and Works of Mixail Kuzmin. Wiener Slawistischer Almanach. Bd. 24. Wien, 1989. S. 97., и, в полном соответствии с неизменным циклом, за соединением непременно должно следовать расставание, в котором в некоторых случаях повинен «третий», выступающий в качестве «границы» между влюбленными и составляющий с ними «любовный треугольник» Паперно И. А. Двойничество и любовный треугольник: поэтический миф Кузмина и его пушкинская проекция // Studies in the Life and Works of Mixail Kuzmin. Wiener Slawistischer Almanach. Bd. 24. Wien, 1989. S. 62.. Такие отношения между лирическим героем и его двойником позволяют их соотнести с Аполлоном-Гелиосом-Эросом и его близнецом Дионисом-Паном («Гелиос, Эрос, Дионис, Пан! / Близнецы! близнецы! / Где двое связаны - третье рождается» Кузмин М. А. Лесенка // Кузмин М. А. Стихотворения. СПб.: Гуманитарное агентство «Академический проект», 1996. С. 512 (Новая библиотека поэта).).
Такие представления о динамике жизни, любви и искусства, вероятно, привели Кузмина к концепции постоянного обновления поэтики и непрекращающегося творческого развития художника, разумеется, крепко связанной с убежденностью Кузмина в бесполезности литературных школ: «Мне с каждым утром противней / Заученный, мертвый стих...» Кузмин М. А. «Весны я никак не встретил…» // Кузмин М. А. Стихотворения. СПб.: Гуманитарное агентство «Академический проект», 1996. С. 410 (Новая библиотека поэта).; «Публика ленива и требует от своих любимцев повторений и перепевов, которые всегда знаменуют застой, а следовательно и смерть творчества» Кузмин М. А. Парнасские заросли // Кузмин М.А. Проза и эссеистика: В 3 т. / Сост. Е. Г. Домогацкая и Е. А. Певак. Т.3. М.: Аграф, 2000. С. 405.; «Творчество требует постоянного внутреннего обновления, публика от своих любимцев ждет штампов и перепевов. Человеческая лень влечет к механизации чувств и слов… Никаких привычек, никаких приемов, никакой набитой руки!» Кузмин М. А. Письмо в Пекин // Кузмин М.А. Проза и эссеистика: В 3 т. / Сост. Е. Г. Домогацкая и Е. А. Певак. Т.3. М.: Аграф, 2000. С. 616--617.
В повести «Турдейская Манон Леско», похожим образом, жизнь и любовь изображены как развивающиеся циклично: Вера предстает реинкарнацией своих матери и бабушки, еще одной представительницей «династии русских гризеток» Петров. С. 31., очередной Манон Леско, в то время как главный герой оказывается в ряду кавалеров де Грие, в котором каждый следующий оказывается соперником для предыдущего (своему мужу Алексею, который сравнивается самим рассказчиком с де Грие Там же. С. 12., Вера изменяет с Кокой, Розаю, намеренно сближенному с де Грие по сравнению с петровским дневником Мотылева В. Л. Повесть Вс. Н. Петрова “Турдейская Манон Леско. История одной любви”: интертекстуальный и контекстный анализ [Курсовая работа студентки 2 курса ФГН НИУ ВШЭ]. М., 2018. С. 31., -- с рассказчиком, а тому, возможно, с Асламазяном, казаком и Федей-поваром). При этом сама Вера может восприниматься как «очередной» роман главного героя: возможно, персонажу, который в дневнике назван Аламдаров, фамилия Асламазян дана не случайно, а в память о Мариам Асламазян («А К. не пишет. И я ей давно не писал настоящих писем. Я перед ней очень виноват, хоть и люблю ее без меры. Но все-таки, по-настоящему, не изменил ей ни разу, несмотря на истории с Тираншей, с Мариам, с М. и S» Петров В. Н. Дневники. С. 209.). Кроме того, сам Петров (несмотря на то, что этот факт, скорее всего, был неочевиден для читателей), возможно, соотносил Веру Мушникову, прообраз своего персонажа, также и с Екатериной Лившиц: уместно будет сравнить некоторые формулировки из писем Петрова к ней и из повести «Турдейская Манон Леско» (в повести: «-- Вера, я полон вами, -- сказал я, -- вы из меня вытеснили все. Я разучился думать о чем-либо, кроме вас. Вера не отвечала и отвернулась в сторону. -- Вера, когда я смотрю на вас, мне кажется, что я даже вас не вижу. Я смотрю как-то насквозь, как будто все стало прозрачным, и вижу вас везде, -- сказал я задыхаясь»; в письме 24 мая 1942 года: «…[я] весь полон Вами, больше даже, чем во времена нашей близости. Милая, любимая моя, я люблю Вас еще нежнее и еще преданнее, чем раньше, Вы стали для меня все… Вся моя жизнь -- это Вы, я ничего не могу вспомнить, что бы не было Вами. Вы -- вся моя память» Петров В. Н. Мир для меня полон Вами (Письма к Е. К. Лившиц) // Знамя. 2014. № 12. С. 154.. Представая очередной реинкарнацией «вечных образов» («Тут метампсихоза. Это живая Манон Леско, -- сказал я» Петров. С. 25), Вера, как мы писали в предыдущем разделе, становится персонажем-палимпсестом, что обеспечивает ей вечность и бессмертие. Добавим, что за стремлением обессмертить Веру Мушникову в художественном тексте, вероятно, стоят сомнения Петрова в том, что она действительно умерла: «Почему я не могу не думать о Вере, не могу не помнить ее каждую минуту? Долго ли продлится эта загробная любовь? Я снова ощущаю ее не героиней моей “трагической пасторали”, а живой и пленительной женщиной… Я ее все еще жду, и не перестаю искать. Ведь у меня нет непререкаемой уверенности в ее смерти. Только глупое, бестолковое письмо Лизы Зайцевой - вот и все доказательства» Петров В. Н. Дневники. С. 261..
С одной стороны, история любви Веры и главного героя, как мы предполагаем, показана как путь от частного к общему, от земной любви к божественной, подобный тому, который Кузмин изобразил в книгах «Сети» и «Осенние озера» (Н. А. Богомолов писал: «Любовь, смерть и воскресение в новой, божественной любви -- вот основное содержание трех циклов, объединенных в третьей части сборника “Сети”, и тем самым завершение сквозного сюжета всей книги» Богомолов Н. А. Автобиографическое начало в раннем творчестве Кузмина // Богомолов Н. А. Михаил Кузмин: Статьи и материалы. М.: Новое литературное обозрение, 1995. С. 129.). Общение с Верой как с живым человеком сменяется маскарадом (Вера становится внешне похожа на даму XVIII века Петров. С. 15., выучивает французскую фразу Там же. С. 23., чтобы подогнать себя под требуемый образ); настоящая боль в сердце превращается в литературный штамп, поскольку начинает пониматься не буквально, а как метафора душевной боли («-- Я себя плохо чувствую, -- сказала Вера. -- Что же такое? -- У меня болит сердце» Там же. С. 14.). Попытки Веры соответствовать романным штампам почти высмеяны в эпизоде, когда она рассказывает о своей измене мужу: «Когда мы встречали Новый год, он там был, и еще его друг, такой Кока; мы с этим Кокой сидели в темной комнате. Алюнька нас нашел; он был с командиром бригады. Он схватил наган и навел. Командир кричит ему: бей их обоих! А Кока встал, и молчит, и улыбается, и у него ямочки на щеках. Алюнька бросил револьвер и убежал» Там же. С. 12--13. -- слишком бытовое слово «наган» она заменяет книжным «револьвер»; заметим, что в цикле «Ракеты» показан похожий банальный сюжет с ревнивым мужем, подстерегающим любовников и вызывающим соперника на дуэль. Однако финал, в котором Вера приобретает черты Вожатого, Амура, Беатриче, возможно, даже Богородицы как посредницы между мирами Гаспаров Б. М. Еще раз о прекрасной ясности: эстетика Кузмина в зеркале ее символического воплощения в поэме «Форель разбивает лед» // Studies in the Life and Works of Mixail Kuzmin. Wiener Slawistischer Almanach. Bd. 24. Wien, 1989. S. 104. и являющегося путнику в пустыне божественного существа, как в рассказе Кузмина «В пустыне» Богомолов Н. А., Малмстад Д. Михаил Кузмин: Искусство, жизнь, эпоха. СПб.: Вита Нова, 2007. С. 79--80., можно понять как превращение земной любви в божественную и вечную.
С другой стороны, эта же история изображена как прохождение обыкновенного любовного цикла с ссорами, ревностью и возобновлением отношений, который может повториться (ведь, как рассчитывает Петров, читатель, встретив эпиграф из Жуковского, «Не умерло очарованье…», непременно вспомнит следующую за этой последнюю строку стихотворения - «Былое сбудется опять»), и залог тому - принципиальная открытость и неоднозначность финала, «незаконченность» текста: неслучайно метаморфоза, произошедшая с рассказчиком, и изменение его видения мира после смерти Веры помещены в как будто лишнюю тридцать первую главу. Соотнесение с событиями повести природного цикла сближает «Турдейскую Манон Леско» с поэтическими циклами Михаила Кузмина: Петров подчеркивает, что описанная в тексте история развивается на границе между зимой и весной (цитаты в порядке их появления в тексте - «…тут была единственная живая горящая точка в огромном и мертвом пространстве мороза и снега» Петров. С. 7.; «Солнце светило так настойчиво, что снег на крыше вагона растаял и по углам повисли длинные сосульки… Снег сверкал там по-зимнему, а вокруг эшелона натаяли лужи»; «Снег почти всюду протаял. Стояла ужасная весенняя грязь» Там же. С. 16.; «С высокого берега реки Сосны я видел тропинки, поля и овраги, по которым бродяжил вчера [то есть их не закрывает снег]» Там же. С. 40.).
В финале повести Петрова появляется кузминская пасхальная образность (поскольку в последней главе воскресают и Вера, которую рассказчик «чувствует» Там же. живой, и сам рассказчик, который сравнивает себя с душой, идущей «после смерти» Там же., а потом оказывается на «границе жизни и смерти и… эта граница -- бессмертие» Там же.). Это и солнце («Солнце -- высшее проявление и высшее торжество формы»), и его описание заставляет читателя вспомнить о кузминском Солнце-Аполлоне, также воплощающем «форму», то есть «прекрасную ясность», и река («С высокого берега реки Сосны я видел тропинки, поля и овраги…»), хотя о растаявшем на реке льде не говорится. Впрочем, мы предполагаем, что намеки на кузминскую ломку льда, знаменующую преодоление границы между двумя мирами и соединение влюбленных, содержатся в двух эпизодах повести, в которых Петров, как нам кажется, «кивает» на поэму «Форель разбивает лед»: объясняющийся Вере в любви рассказчик сравнивается с рыбой, как будто окруженной льдом («-- Вера, когда я смотрю на вас, мне кажется, что я даже вас не вижу. Я смотрю как-то насквозь, как будто все стало прозрачным, и вижу вас везде, -- сказал я задыхаясь… Я стоял на снегу, задыхаясь как рыба» Петров. С. 14.), а когда она погибает во время бомбардировки, несколько раз настойчиво повторяется слово «разбиться», звучащее в этом контексте непривычно и привлекающее внимание читателя: «“Вера убита. Я не знаю, как мне писать вам. Ее не стало совсем, даже тела нет. Комната, в которой она была, разбита в куски. Я только нашла обрывок от ее платьица. Я сразу не могла вам писать и теперь не могу. Вам еще ужаснее, чем мне, а я умру от ужаса” …Если бы я стоял, хорошо бы было упасть и разбить голову, расколоть, как арбуз, и умереть… Целое здание разбито, бомба пробила крышу и взорвалась в комнате» Там же. С. 39--40.. Как и у Кузмина, в повести Петрова это «разбивание», приведшее к смерти Веры, оказывается необходимым для продолжения движения цикла, поскольку, если переносить на текст Петрова кузминские формулировки и образность, «чтоб вновь родиться, надо умереть», а без «разбивания», фрагментации мира он не сможет быть «собран» воедино и не сможет обрести «форму». После смерти Веры герой погружается в довременный хаос («Ночь была не темная и не светлая -- скорее всего, какие-то довременные сумерки» Там же. С. 40.), в котором еще не разделены, смешаны вода и земля («Был уже вечер; весь день шел дождь; машина медленно ползла по скользкой глине, срывалась, останавливалась и разбрызгивала фонтаны грязи… Я шел, не разбирая дороги, по глинистой, скользкой и вязкой степи… Дул ужасный, безостановочный степной ветер, и лил дождь»); они предстанут отделенными друг от друга в финале («С высокого берега реки Сосны я видел тропинки, поля и овраги, по которым бродяжил вчера»). Таким образом, как мы писали выше, герои возрождаются через бессмертное искусство.