Русское государство, по мнению Карамзина, возниколо в результате добровольного призвания варягов, в то время как на Западе этот процесс имел насильственный характер и был связан с германиским или норманнским завоеванием. Историческим следствием насильственного образования государства является революция. Важнейшая особенность русской истории состоит в отсуствии революционного начала в русском народе.
Татаро-монгольское иго ослабило монархию и долгое время было источником усиления аристократических тенденций удельного княжения. Иго привело не только к утрате государственной независимости, но и к нравственному унижению народа. Более того, историк высказывают далеко идущую догадку о том, что если бы на Руси в итоге не прекратились княжеские усобицы, стране уготована была бы участь быть разделённой Литвой, Польшей, Венгрией и Швецией и утратить государственное бытие.
Ключевая роль в переломе исторического пути России, поворот от раздробленности к созданию единого государства и освобождение от татарского ига принадлежит государю Всея Руси Ивану III, заслуги которого перед Отечеством Карамзин ставил даже выше петровых.
В оценке событий 1471 года, когда Новгород был покорён Москвой, Карамзин справедливо указывает на измену новгородцев польскому королю: «Новгород государь нам, а король покровитель!» В связи с этим разгром новгородских сепаратистов московским войском Ивана III выступает как необходимое благодеяние во имя сохранения целостности государства российского. В отличие от Татищева, Карамзин связывал утверждение на Руси самодержавного строя не с Рюриком, а с Иваном III и Василием III, которы сумели сделать самодержавие «единым уставом Государственным» Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. 7. СПб., 1868. С. 121..
Как высока была оценка историком правления Ивана III, так низко и беспощадно было изображение Карамзиным личности и деятельности величайшего русского царя Ивана Грозного. Обращая внимание на внешнюю сторону политики государя -- суровые методы борьбы с боярской оппозиций, именуя царя «неистовым кровопийцей», историк не замечает главного -- спасительности этих методов для исторической судьбы Отечества. Отвечая на фонтан негативных карамзинских эмоций по поводу Ивана IV, митрополит Филарет (Дроздов) замечал: «Мне думалось тогда, не довольно ли исполнила бы свою обязанность история, если бы хорошо осветила лучшую часть царствования Грозного, а другую более покрыла бы тенью, нежели многими мрачными резкими чертами, которые тяжело видеть положенными на имя русского царя» Вацуро В.Э., Гиллельсон М.И. Сквозь «умственные плотины». М., 1986. С. 63..
Титаническая фигура первого русского императора, Петра Великого, также оказалась не до конца понятой придворным историографом. Карамзин осуждал царя за резкую ломку старых обычаев, преклонение перед обычаями европейскими, табель о рангах и отмену патриаршества. «Страсть к новым для нас обычаям преступила в нём границы благоразумия» -- это утверждение историка ставило его в ряды оппозиционеров Петра, в ряды сторонников сословной замкнутости старой аристократии. Гений Петра, создавшего новою Россию, империю, оказался также не под силу Карамзину, как и гений Ивана IV. За способами, которыми пользовались оба великих маяка русской истории, ускользало главное: их цели, задачи и высокая миссия в судьбе государства Российского.
Карамзин много писал о своебразии Росси по сравнению с Западом. Вместе с тем, он был убежден, что русская история является частью истории всемирной.
Развитие историографии в 1830-1840-е годы связано с появлением так называемой теории официальной народности, а также спора славянофилов и западников.
Автором теории официальной народности был попечитель Петербургского учебного округа, Президент Академии наук, министр народного просвещения граф Сергей Семёнович Уваров (1786-1855). В своей программой речи при вступлении в должность министра в 1833 году он сформулировал три основные тезиса -- три кита, на которых должно держаться российское общество и просвещение в частности. Три столпа эти -- православие, самодержавие, народность. Центральный столп этой триады, соснова государства Российского -- вне сомнения -- самодержавие. Оно -- двигатель и стержень русской истории, главная культурно-созидающая сила. Вспомогательная контрукция -- православие -- вера, призванная поддерживать и укреплять монархию. Народность -- отличительное свойство русского народа, состоящее в безграничной вере и преданности царю.
Отпправным пунктом философско-исторических размышлений титулованного ученого было чувство национального самоуважения, пробужденного Отечественной войной 1812 года. Для Уварова Россия -- молодая страна, которой принадлежит великое будущее. Россия, в отличие от революционной Европы, является силой, удерживающей порядок, законность и стабильность (по аналогии с «удерживающим» апостола Павла). Поэтому Россия должна не подражать Западу во всем подряд, а удерживать всеми силами свою уникальность и неповторимость. Наше Отечество имеет свой, самобытный путь развития, объединяющий народ, государство и образованную часть общества.
Выдающееся место в русской культуре первой половины XIX столетия занимает Петр Яковлевич Чаадаев (1794-1856), внук историка князя М.М. Щербатова. Основные его произведения -- написанные по-французски «Философические письма» (1829-1830) и «Апология сумасшедшего» (1836).
Стоя у истоков вечного спора славянофилов и западников, мыслитель высказал довольно четкую позицию в отношении самобытного исторического пути России, кардинально отличающегося от общего хода истории. По его мнению, история нашего государства вообще не является частью мировой истории, а протекает вне ее. Уподобляя народ отдельному человеку, Чаадаев полагал, что в жизни каждого народа можно выделить ту или иную возрастную эпоху, говорил об исторической памяти, историческом чувстве и проч.
Современники были поражены чрезвычайно негативной оценкой «нашей своеобразной цивилизации». «Дело в том, -- пишет мыслитель, -- что мы никогда не шли вместе с другими народами, мы не принадлежим ни к одному из известных семейств челоеческого рода, ни к Западу, ни к Востоку, и не имеем традиции ни того, ни другого. Мы стоим как бы вне времени, всемирное воспитание человеческого рода на нас не распространилось. Дивная связь человеческих идей в преемстве поколений и история человеческого духа, приведшие его во всем остальном мире к совершенному состоянию, на нас не оказали никакого действия». Чаадаев утверждает, что усвоение Россией общих начал цивилизации состоялось лишь теоретически, никак не отразившись на практической жизни. «А между тем, раскинувшись между двух великих делений мира, между Востоком и Западом, опираясь одним локтем на Китай, другим на Германию, мы должны были бы сочетать в себе два великих начала духовной природы -- воображение и разум, и объединить в нашей цивилизации историю всего земного шара. Не эту роль предоставило нам провидение. Напротив, оно как будто совсем не занималось нашей судьбой. Отказывая нам в своем благодетельном воздействии на человеческий разум, оно предоставило нас всецело самим себе, не пожелало ни в чем вмешиваться в наши дела, не пожелало ничему нас научить. Века и поколения протекли для нас бесплодно. Глядя на нас можно сказать, что по отношению к нам всеобщий закон человечества сведен на нет. Одинокие в мире, мы миру ничего не дали, ничего у мира не взяли, мы не внесли в массу человеческих идей ни одной мысли, мы ни в чем не содействовали движению вперед человеческого разума, а все, что досталось нам от этого движения, мы исказили. Начиная с самых первых мгновений нашего социального существования, от нас не вышло ничего пригодного для общего блага людей, ни одна полезная мысль не дала ростка на бесплодной почве нашей родины, ни одна великая истина не была выдвинута из нашей среды; мы не дали себе труда ничего создать в области воображения, и из того, что создано воображением других, мы зиамствовали одну лишь обманчивую внешность и бесполезную роскошь… наша история ни с чем не связана, ничего не объясняет, ничего не доказывает. Если бы орды ваврваров, потрясших мир, не прошли прежде нашествия на Запад по нашей стране, мы едва были бы главой для всемирной истории… одна из самых поразительных особенностей нашей своеобразной и именно…
Иначе говоря, по мнению Чаадаева, жизнь России пребывает в совершенно плачевном положении, выход из которого только один -- заимствование на Западе прогрессивные черты. Главным воспитателем человечества и русского народа, в частности, является христианство, церковь. Ведущими историческими деятелями, на его взгляд, всегда были религиозные реформаторы и пророки. Именно в церкви сконцентрирован весь опыт человечества, она, по сути, и есть история. Подлинная история есть история религиозных убеждений и интересов. Поэтому только христианские народы являются в полной мере историческими, избранными Провидением. Россия хоть и является страной христианской, но не является исторической, так как находится вне истории.
Историософские построения Чаадаева вызвали широкий общественный резонанс и подняли высокую волну критики. Например, смещение акцента с истории государства на историю собственно народа мы видим в большом шститомном труде Николая Алексеевича Полевого (1796-1845) «История русского народа». В отличие от Чаадаева, он рассматривает историю России в «перспективе всеобщей истории», которой, по его мнению, подчиняются все частные истории. Ход истории определяется борьбой двух сил: разрушения и возрождения, света и тьмы, стремления к самобытности и подчинения смобытности целому. Европа, по убеждению мыслителя, являет собой одну из этих сил, а именно «Человека». Вторую, противоположную ей силу представляет собой Азия, олицетворяющая «Природу». Частным эпизодом такого противостояния Полевой видит борьбу Руси с монголо-татарами. По его мнению, русский народ невольно оказался между борющимися силами, т.е. между Европой и Азией и в силу этого синтезировал в себе то и другое начало. Именно поэтому русскому народу принадлежит великое историческое будущее.
Огромное значение в формировании общественного мнения в отношении значительного числа событий отечественной истории сыграло творчество русского гения, солнца русской поэзии Александра Сергеевича Пушкина (1799-1837). Патриотический порыв поэта, его боль за судьбу России проявился в исследовании им наиболее острых, тяжёлых страниц нашего прошлого: Смутное время («Борис Годунов»), Крестьянская война под предводительством Емельяна Пугачёва («Капитанская дочка»), эпоху Петровских преобразований («Полтава», «Медный всадник» и др.),восстание декабристов (ода «Вольность» и др.).
С самого начала Пушкин выступает как честный и правдивый историк. Не в пример многим своим предшественникам, идеализировавшим первые страницы распространения христианства на Руси, поэт всего несколькими хлёсткими фразами очищает эту главу русской историографии от наслоений легенд, мифов и преданий и совершенно верно отмечает, что новая вера была принесена на Русь исключительно волей государственной власти и именно поэтому навсегда обрела зависимый от неё характер: «Дикие поклонники Перуна услышали проповедь Евангелия, и Владимир принял крещение. Его подданные с тупым равнодушием усвоили веру, избранную их вождём».
Узрев первым из историков истинные причины исторического отставания России от цивилизованных стран Европы после XIII века, Пушкин совершенно справедливо указывает на тяжелейшее монгольское иго. А исторический разрыв, образовавшийся за это время между нашей страной и Западом, он ставит не в вину, а в заслугу нашему Отечеству, говоря, что истерзанная Россия остановила монгольских завоевателей и тем самым спасла европейскую цивилизацию.
Выдающаяся заслуга Пушкина как талантливого историка и гениальная догадка как философа состоит в том, что он впервые осознал то, чего не смог в полной мере понять ни один из его предшественников: ни Татищев, ни Ломоносов, ни Щербатов, ни тем более Карамзин. Он ухватил историю России целиком, как единый нескончаемый процесс, и только это понимание позволило ему впервые в русской историографии верно и полно оценить всю масштабность фигуры Петра Великого и его выдающейся миссии в истории России. Потребовалось ровно столетие, отделяющее императора и поэта, чтобы наконец-то целиком увидеть «большое» на этом временном расстоянии. Лишь спустя век после Петра родился гений, способный по праву оценить другого гения, «который один есть целая всемирная история… одновременно и Робеспьер, и Наполеон», которому он посвятил свои бессмертные строки:
То академик, то герой,
То мореплаватель, то плотник,
Он всеобъемлющей душой
На троне вечный был работник.
Не обходя своим вниманием сугубо человеческих качеств царя, проявляющего нередко крутой деспотический нрав, Пушкин единственный смог увидеть в титанической фигуре Петра главное -- то, что царь сделал для России, для её близкого и далёкого будущего. Это то, что Пётр изменил темп исторического развития страны, позволивший сократить временную дистанцию между Россией и Европой. Поэт воспел величайшего русского царя именно за то, что тот
… придал мощно бег державный
Рулю родного корабля.
Одним из видных историков середины XIX столетия был Михаил Петрович Погодин (1800-1875), представитель теории официальной народности в исторической науке был.
Консервативное крыло русской общественной мысли на протяжении первой половины XIX столетия всё большее подчёркивало различие исторических путей России и Европы и неприменимость на русской почве идей, взглядов и жизненных практик западного общества. Эта убеждённость крепла в связи с оценкой трёх французских революций: 1789-1794, 1830 и 1848-1849 годов. Тезис о противопоставлении России и Запада настойчиво проповедовал и Погодин, подтверждая это многочисленными примерами русской истории. Причём в данном случае учёный выступает не столько как историк, сколько как философ истории. Ему принадлежит прекрасная догадка о развитии каждого народа из семени, как и любого организма. Вследствие этого каждый народ, как и каждый организм, -- самобытен и имеет свою, только ему принадлежащую историю, не сравнимую ни с какой другой историей. Возвысившись до понимания онтологических оснований исторического процесса, Погодин понимает историю как историческое измерение общественного бытия, как народное бытие, произрастающее и развивающееся каждое из своего семени. В этом онтологический корень различия исторических судеб народов.