В сочинениях Аксакова лейтмотивом звучит идея превосходства культуры и общественной жизни России над культурной и общественной организацией западных стран. По его мнению, чрезмерное развитие государственности на Западе в противовес социальной сфере обусловлено тем, что «правда», как внутреннее начало, выразилось в законе. «Запад потому и развил законность, отмечает философ, что чувствовал в себе недостаток правды. На Западе душа убывает, заменяясь усовершенствованием государственных форм, полицейским благоустройством; совесть заменяется законом, внутренние побуждения регламентом…».
Другим лидером славянофильской идеологии был Юрий Фёдорович Самарин (1819-1876). По оценке прот. В.В. Зеньковского, ведущее место в философском наследии Самарина занимает именно историзм. Историософская позиция этого мыслителя была во многом реакцией на взгляды либеральных историков «государственной школы» (К.Д. Кавелин, С.М. Соловьев, Б.Н. Чичерин) и сформулирована в работах «О мнениях «Современника», исторических и литературных», «Два слова о народности в науке» и др.
Самарин отмечал, что «общинный быт славян основан не на отсутствии личности, а на свободном и сознательном ее отречении от своего полновластия <…> в национальный быт славян христианство внесло сознание и свободу; славянская община, так сказать, растворившись, приняла в себя начало общения духовного и стала как бы светскою, историческою стороною церкви <…> внешняя история наша имела целью отстоять и спасти политическую независимость того же начала не только для России, но и для всего славянского племени, созданием крепкой государственной формы...»
Итак, историософия славянофилов не абстрактная теория исторического процесса. Это глубинное онтологическое переживание драматичной и выдающейся судьбы России. Это стремление к установлению субстанциональных начал, духовных доминант национальной жизни, определяющих «вещественный мир» разных эпох, почему она и является ни чем иным, как своеобразной социальной феноменологией.
Подытоживая сказанное о славянофилах, выделим существенное: по справедливому замечанию прот. В.В. Зеньковского, «в творчестве славянофилов русская философская мысль с чрезвычайной силой возвращается к религиозной, даже больше к церковной установке. Сознавая всю внутреннюю логику секуляризма на Западе, славянофильство с тем большей настойчивостью утверждает положение, что неизбежность секуляризма на Западе была связана не с самой сущностью христианства, а с его искажениями на Западе. Отсюда горячее и страстное стремление найти в Православии такое понимание христианства, при котором не только отпадала бы возможность секуляризма, но, наоборот, все основные и неустранимые искания человеческого духа получали бы свое полное удовлетворение и освящение. Отсюда идет утверждение того, что весь «эон» западной культуры внутренне кончается, что культура отныне должна быть перестроена в свете Православия. Руководящую творческую силу для этого все славянофилы видят в России» Зеньковский В.В., прот. История русской философии: В 2 т. М.; Ростов-на-Дону: Феникс, 1999. Т. 1. С. 275-276..
Много видных ученых было и среди идеологических оппонентов славянофилов -- западников. Среди них, например, фигура декана историко-филологического факультета Московского университета Тимофея Николаевича Грановского (1813-1855). Историк стремился вывести существо исторических закономерностей и сводил их к морали, считал, что важнейшей целью истории является утверждение нравственных чувств. Задача истории -- воспитание личности. Именно в нравственном совершенствовании человека состоит, по его мнению, исторический прогресс. В целом история прогрессивна, однако на ее пути неизбежно и регулярно встречаются всевозможные отступления, отрицания достигнутого, брожение по кругу. В основании «шагов истории» лежит борьба антагонистических сил. Историческую миссию России Грановский видел в распространении просвещения, заимствованных с Запада, на «варварский» Восток. Каждая эпоха выдвигает на первый план те или другие народы. Новое время (XVII-XIX века) -- эпоха германских и романских народов. Это их звездный час. Россия пока играет в это время второстепенную роль. Вероятно, в будущем настанет время, когда знамя первенства перейдет от германских и романских народов в руки славянства во главе с Россией.
Одним из крупнейших антиславянистов был Константин Дмитриевич Кавелин (1818-1885), заведующий кафедрой истории русского законодательства Московского университета. Его статья «Взгляд на юридический быт древней Росии», опубликованная в журнале «Современник» в 1847 году, стала программным документом западничества. По меткому замечанию В.Г. Белинского, с этой статьи «начинается философское изучение нашей истории».
Западничество Кавелина состояло в том, что он считал русскую и всеминую историю единым процессом: «мы народ европейский, способный к совершенствованию, к развитию». Вместе с тем, по его убеждению, основания, исходные точки русской и западноевропейской истории прямо противоположны. Историческое развитие России было «совершенно обратно европейскому <…> мы не можем относиться ко всему нашему иначе, как отрицательно». В то же время в русской истории историк видел не коснение и застой, а изменение и развитие форм. «Исчерпавши все свои исключительно национальные элементы, мы вышли в жизнь общечеловеческую, оставаясь тем же, чем были и прежде -- русскими славянами».
По его мнению, главной пружиной исторического развития является степень свободы личности. И именно степень этой свободы лежит у Кавелина в основании периодизаии русской истории. Философское осмысление существа исторической жизни России ученый начинает с потивопоставления германского и русского типов. Германцы с самого начала обладали личностным началом, которое было усилено в них христианством. Славяне же никогда не обладали ни началом личности, ни юридическими представлениями. Движение русской истории являет собой преодоление общинного, патриархального, «кровного элемента» и постепенное «высвобождение, нарождение личности». Основные вехи отечественной истории совпадают с рубежами становления личности. Общинный строй начальных веков русской жизни, основанный на родственном, кровном быте, препятствовала развитию гражданских добродетелей и подавляла индивидуальность. Впервые личностный элемент был привнесен варягами, усугубившими классовое расслоение общества, определяющее всю последующую русскую историю.
Первая эпоха этого противостояния -- киевский и удельный период -- борьба родового начала с семейным -- единым великокняжеским домом. Вторая -- московский период -- борьба семейного и государственного начала, «семейного закона» и «личной самостоятельности». В России развитие личности начинается с Петра Великого, продолжалось до его дней и состояло в росте личной инициативы, экономической и политической деятельности личности, а в перспективе -- в освобождении от крепостнического, полицейского и цензурного гнёта. Поэтому начало личности у нас «стало действовать и развиваться» только с XVIII века. Инициативу личностного развития в России всегода несло государство. Петр -- «первая свободная великорусская личность», заявляющая себя «ненавистью к порядку дел», «необузданностью и гневом», «пренебрежением к действительности», «верующее только в себя и свою силу». Кавелин по-настоящему высоко оценил величайшую историческую миссию и значению самого выдающего русского императора, заключив, что «не поняв Петра, нельзя понять России».
Противоположное государственному и либеральному направлению крыло представляли в русской историографии мыслители демократической ориентации. Одним из замечательных представителей интеллигенции того времени был «неистовый Виссарион» -- Виссарион Григорьевич Белинский (1811-1848). В юности, как и всё молодое поколение 1830-х годов, мыслитель был последователем Гегеля, разделяя его тезис о том, что государство как высшая стадия из трёх развития Абсолютного духа есть предел общественной жизни. Впитав и усвоив диалектический метод мышления, Белинский был убеждён, что всякое явление действительности, и прежде всего явление общественной жизни, само из себя возникшее, рождается и развивается органически. Оценивая историю сквозь призму диалектического закона отрицания отрицания, русский философ полагал, что историческое развитие возможно только через уничтожение старого, через революцию: «Отрицание -- мой бог. В истории мои герои -- разрушители старого -- Лютер, Вольтер, энциклопедисты, террористы, Байрон и т. п.» Белинский В.Г. Письмо В.П. Боткину 8 сентября 1841 года. Петербург // Белинский В.Г. Собрание сочинений в 9-ти тт. М., 1981. Т. 9. С. 483.
Близкий, как и Пушкин, по натуре Петру Великому, Белинский и оценивал миссиию этого второго выдающегося правителя в истории России исключительно позитивно. Петр -- это грань между старой и новой Россией, величайшее событие русской истории. Если в допетровское время страна находилась в состоянии азиатчины, застоя, даже неподвижности, то Пётр «вдунул душу живую в колоссальное, но поверженное в смертную дремоту тело древней Росиии» Белинский В.Г. Россия до Петра Великого // Там же. Т. 8. С. 93. . Белинский совершенно верно понял, что главное в петровских преобразованиях даже не то, что был обеспечен выход к морю, реорганизована внутренняя жизнь страны, создана Академия наук и прочее, а то, что была начата борьба с застоем и Россия семимильными шагами двинулась вперёд, сокращая историческую дистанцию с Европой. Вместе с тем мыслитель понимал, что Пётр был не одинок в своём порыве: уже в XVII столетии, накануне явления Петра, насущная потребность в реформах уже начала осознаваться обществом. Требовалась полная, коренная реформа всей русской жизни, а для её осуществления должен был явиться такой исполинский гений, каковым и стал в отечественной истории Пётр Великий.
Спустя столетие после Петра вторым импульсом к ускорению исторического развития страны стала, по мысли Белинского, победа в Отечественной войне 1812 года. Это событие нанесло сильнейший удар по костенеющей старине, привело в движение народ и интеллигенцию и придало толчок развитию революционного движения.
С любовью относясь к русскому народу, Белинский полагал, что такие негативные черты как казнокрадство, продажность присущи не самому народу, а бюрократии, чиновничеству, не контролируемому народом. Эти общественные язвы обнаруживаются абсолютно в любом народе и в разные исторические эпохи.
Будучи настоящим патриотом России, Белинский писал: «Россия изжила эпоху преобразования, и для нее настало время развиваться самобытно. Из самой себя. Миновать эпоху преобразования, перескочить за нее, нельзя. Реформа Петра не могла быть случайна. Пора нам перестать казаться и начать быть, пора уважать и любить только человеческое и отвергать все, в чем нет человеческого, будь оно европейское или азиатское. Крепкое политическое и государственное утройство есть ручательство за внутреннюю силу народа. Смирение и любовь суть свойства человеческой натуры вообще».
Современник и соратник Белинского, философ, политик, общественный деятель и издатель Александр Иванович Герцен (1812-1870), вторил ему в оценке эпохи Петра I, видя в царе мощнейший двигатель, ускоряющий движение всего состава. Герцену суждено было увидеть и пореформенную Россию, в отличие от Белинского, и в полной мере осознать роль событий 1812 и 1825 годов в истории революционного движения в России. Собственно говоря, Герцен одним из первых стал мыслить 1812 год как стартовую страницу, первый революционный этап отечественной истории. Герцен видел Россию родиной будущего социализма и тем самым пророчил ей великое историческое будущее благодаря сохранившемуся общинному порядку. Как видим, именно Герцен первым из русских историков осознал, что феодализм и капитализм тормозят развитие страны и становление её как супердержавы. Спустя столетие его пророческие мысли сбылись: расцвет государства Российского наступил именно после Октябрьской социалистической революции, в эпоху Сталина.
Следующий этап в развитии демократической мысли в русской историографии связан с именем Николая Гавриловича Чернышевского (1828-1889). Основываясь на диалектическом методе, философ разработал теорию скачков в историческом развитии, чем внёс неоценимый вклад в историческую науку. Демократический взгляд Чернышеского на историю состоял в том, что основную заслугу в крупнейших и решающих исторических событиях он отводил не лидерам страны (князьям, царям), а народу, упуская из виду, что сами по себе народные массы на то и массы, что кто-то из должен организовать, направить и вести за собой. Таким бесспорным лидером Чернышевский признавал Петра Великого, положившего конец застою, мертвечине, «азиатству» и придавшего новый темп движению страны. Вместе с тем, оценивая значение петровских реформ для внутренней жизни страны, мыслитель говорил, что преобразования начала XVIII века практически не изменили состояние русской нации, они только изменили положение русского царя в кругу европейских государей. Самодержавие и крепостничество по-прежнему существовали и охранялись, а влияние реформы на жизнь было ничтожно Чернышевский Н.Г. Что делать? // Чернышевский Н. Г. ПСС: В 16 т. М., Л., 1939-1953. Т. VII. С. 612.. Изучая диалектику Гегеля, Чернышевский в данном случае плохо усвоил принцип историзма и не понимал, что ни самодержавие, ни крепостничество в XVIII столетии и не могли ничем другим смениться в России, поскольку полностью соответствовали феодальному способу производства.
Подобные взгляды на реформаторскую деятельность Петра высказывал выдающийся русский мыслитель демократического крыла Николай Александрович Добролюбов (1836-1861). «Как ни крут и резок кажется переворот, произведённый в нашей истории реформою Петра. Но если всмотреться в него пристальнее, то окажется, что он вовсе не так окончательно порешил с древней Русью» -- писал философ Добролюбов Н. А. Петр Великий // Добролюбов Н. А. Собр. соч.: В 9 т. М., Л., 1962. Т. 3. С. 334.. Такая оценка петровских преобразований, впрочем, как и других переломных моментов русской истории, обоусловлена у Добролюбова тем убеждением, что историк обязан смотреть на события «с точки зрения народных выгод», должен выяснить, что от них «выиграл или проиграл народ в известную эпоху, где было добро и худо для массы, для людей вообще, а не для нескольких титулованных личностей, завоевателей и тому подобных» Добролюбов Н.А. О выгоде народа // Добролюбов Н.А. Собр. соч. Т. 8. С. 228-229..
Завершая разговор о мыслителях демократического фланга в русской историографии, надо признать, что на протяжении всего XIX столетия они властвовали над умами молодёжи, впитывающей идеи Белинского, Чернышевского и других, тогда как о Хомякове вспоминали немногие.
Одним из талантливых последователей ревоюционеров-демократов был историк-профессионал, профессор Казанской духовной академии и Казанского университета Афанасий Прокопьевич Щапов (1831-1876). Его диссертация «Русский раскол старообрядства, рассматриваемый в связи с внутренним состоянием русской церкви и гражданственности в XVII - первой половине XVIII века» впервые в русской историографии рассматривала раскол не столько как церковный сюжет, но прежде всего как масштабную социальную драму, как плод «болезненного страдания раздражённого духа народного». Историк отмечал, что раскол охватил практически все социальные слои русского общества: бояр (князь Хованский, боярыня Морозова), горожан и больше всего крестьян, тысячами убегавших в южные вольные земли или устраивавших акты самосожжения. В оценке церковно-политических сил, действовавших в расколе, Щапов был целиком и полностью на стороне «гениального Никона», ведущего тёмные и косные народные массы к прогрессу.
Такова же была его оценка и петровских преобразований. Давая в целом положительную характеристику фигуре Петра, укрепляющего единство страны и оказавшего благоприятное влияние на русскую историю, Щапов указывал, что именно петровские реформы обеспечили создание в России бюрократического шведско-немецкого, петербургско-губернского, военно-чиновничьего аппарата, которой окончательно перестроил весь русский мир и преобразовал его в шведско-немецкую империю.