Проникнутое секулярным духом, сочинение Татищева посягало на ряд устоявшихся в средневековой историографии моментов, продиктованных господством религиозного мировоззрения. Труд же Татищева взывал, прежде всего, к разуму и подвергал рациональной критике многие мифологические сюжеты, которыми были переполнены русские исторические источники предшествующих времён. Так, он первым поставил под серьёзное сомнение фундаментальный камень древней русской истории -- легендарное посещение апостолом Андреем Первозванным русских земель, где впоследствии были основаны Киев и Новгород, разные чудеса и прочее. Нелестно историк отзывался о монастырях, поповском сословии, именуя его людьми «злостными». Чтобы избежать обвинений со стороны церкви, учёный включал в число причин, без которых ничто в человеческой истории случиться не может, причины от Бога и от человека. А недовольство клерикальных кругов рационализмом Татищева было вполне объяснимо, поскольку он разоблачением мифов, басней и легенд подрывал влияние религии на общественное сознание. Так, когда он обоснованно показал, что царь Соломон написал известный эротический текст «Песни песней» «распалясь похотью к царевне египетской», объясняя происхождение знаменитого произведения мировой литературы вполне естественными земными причинами, даже современно и либерально настроенный Феофан Прокопович это не поддержал. Тем самым великий русский историк опережал развитие современного им русского общественного сознания на многие десятилетия и при жизни не был до конца понят.
Взгляды Татищева на историю России представлены им также в работе «О правлении государственном», которая отразила широкую полемику в русском обществе о государственном устройстве при восхождении на императорский престол Анны Иоанновны в 1730 году. Историк предлагал расширить сословные права и привилегии дворянства и учредить выборный от господствующего сословия Сенат; олигархические же претензии верховников были ему глубоко антипатичны.
Будучи сторонников теории естественного договора, Татищев полагал происхождение монархии из патриархальных отношений, скрепляющих сначала семью, затем род, а впоследствии сообщество, включающее уже и холопов, добровольно согласившихся отдаться в повиновение «старшим», имеющим больше мудрости и опыта. Поэтому крепостное право является вполне законной формой отношений господ и крестьян, не подлежащей никакому пересмотру.
Говоря о причинах возникновения государства, Татищев, вслед за Гуго Гроцием, говорил, что в основании этого процесса лежит развитие ремёсел, торговли, не позволяющее ограничиваться рамками домовых сообществ и требовавшее создания гражданского правления и начальства. Второй шаг на пути создания государства, утверждал учёный, состоял в избрании «неколико способнейших к правлению» людей. Так возникало аристократическое правление, которое затем было заменено более совершенной формой государства -- монархией. Образование государства, следовательно, представлялось Татищеву как целая серия общественных договоров, в которых люди добровольно делегируют властные полномочия всё более ограниченному числу лиц -- вплоть до одного-единственного -- монарха.
Соглашаясь с аристотелевской классификацией государств, Татищев пришёл к выводу, что в странах, подобных России, с открытыми границами, «нужно быть монархии». Она совершенно необходима там, «где народ учением и разумом не просвясчён» и потому должен содержаться в страхе. Русский историк показывает, что везде, где демократия превращалась в аристократию, а республика -- в монархию -- это способствовало росту могущества и славе государств. Падение же древних монархий, по его мнению, связано было с «дерзновениями» подданных «власть монархов уменьшить» Татищев В.Н. История Российская. В 4-х тт. - М., 1952. Т. I. С. 362.. Для России же искони было характерно не просто монархическое правление, а правление «самовластных государей». Идея превосходства монархии над всеми остальными формами государственного устройства и единственно возможное её применение в России проходит сквозь всё повествование Татищева. Все вехи исторического пути России он рассматривает исключительно с позиции смены аристократической формы монархией и наоборот и постоянно подводит читателя к мысли, «сколько монархическое правление государству нашему протчих полезнее, чрез которое богатство, сила и слава государства умножается, а чрез протчее умаляется и гинет» Там же. С. 367..
Татищев одним из первых подвёл под идеологическое укрепление базы русского самодержавия не легендарные основания его мифического происхождения от римского императора Августа и преемства царских регалий от византийского императора Константина Мономаха, а научное рационалистическое обоснование превосходства самодержавия над всеми остальными формами государственного устройства и его исключительной благодетельной роли для России. Его теория стала доминирующей в историографии XVIII века, навсегда вытеснив средневековый религиозный провиденциализм.
Исторический труд Татищева широко раздвинул проблемное поле исследования. Средневековых летописцев интересовали прежде всего события политические: войны и междукняжеские усобицы. Татищев наряду с этими сюжетами изучает законодательство, просветительскую деятельность правительства, историю крестьянства, прежде всего проблему эволюции его закрепощения.
Внимательно исследуя вопрос о происхождении Руси (напомним, что весь первый том татищевской истории, то есть четверть его труда была посвящена догосударственной истории русского народа, до 860 года. Такой удельный вес древней истории в общем повествовании не встречается больше ни у кого из последующих историков. Для сравнения скажем, что первый том самого огромного исторического сочинения в нашей историографии, принадлежащего перу С.М. Соловьева, в 18-ти книгах, доводит повествование до смерти Ярослава Мудрого в 1054 году), Татищев напрочь отверг версию о прусском происхождении династии рюриковичей. Также он считал мало заслуживающим внимания усвоенное Байером мнение летописца Нестора о том, что имя Русь пошло от варягов, пришедших с Рюриком. Русский историк склонялся к убеждению, что русы жили по Ильменю, Волхову, Шелони, Ловати и в других окрестных землях задолго до появления Рюрика. Признавая, что имя «славяне» встречается в источниках начиная с VI века, Татищев указывал, что само племя гораздо древнее и что славянский народ, «без суэти двамнения, также стар, как и все протчие» Татищев В.Н. История Российская. Т. II. С. 291, 286, 311..
В оценке крестьянской войны под руководством Ивана Болотникова В.Н. Татищев твёрдо стоял на позиции защиты самодержавия, говоря, что «взбунтовались холопи боярские и крестьяня, многих господ побив, перво домы дворянские разоряли». Крайне негативно характеризуя восставших и вообще восстания в целом, он именует их ворами, угрожающими государству «крайней пагубой», и утверждает, что «никогда никаков бунт от благоразумных людей начинания не имел» Там же. Т. VI. С. 314-316..
Большой заслугой Татищева в области отечественного источниковедения является тот факт, что он как бы вторую жизнь первому русскому законодательному своду -- «Русской Правде». К тому времени давно вышедшая из практического применения, она была почти забыта. Кроме этого, учёный приобрёл у одного человека и экземпляр Судебника Ивана Грозного. Дополнив эти два фундаментальных исторических памятника указами «дополнительные Судебнику», Татищев в 1740 году представил в Академию наук «Собрание законов древних русских». Однако и этот труд повторил судьбы его главного исторического сочинения, не выйдя в свет.
«История Российская» Татищева ещё и потому ценна для исторической науки, что содержит некоторые сведения, совершенно отсутствующие у последующих авторов, в частности, детали киевского восстания 1113 года. М.Н. Тихомиров объяснял это тем, что в руках Татищева были и такие списки летописей, которые до нашего времени не дошли.
Младшим современником Татищева был немецкий историк Готлиб Зогфрид Байер (1696-1738), приглашённый в 1726 году в Российскую Академию наук. Поле его научных изысканий охватывало прежде всего древнюю историю славян и русского народа. Его перу принадлежали такие сочинения как «О происхождении и древнем местожительстве скифов», «О местоположении скифов во времена Геродота», «О киммерийцах», «О варягах», «О первом походе руссов на Константинополь», «Происхождение руссов», «География Руси и соседних областей в 948 году из Константина Багрянородного», «География Руси и соседних областей в 948 году из северных писателей». Байер является одним из творцов так называемой норманнской теории происхождения Руси, утверждающей заимствованный, привнесённый характер русской государственности. Исследования Байера сыграли полезную роль в нашей науке, на которые опирался и Татищев. Русский историк далеко не всегда был согласен с теоретическими выводами немецкого учёного и исправил многие допущенные им ошибки и неточности, проистекающие из незнания немцем толком русского языка. Вместе с тем, Татищев признавал, что труды Байера ему «многое неизвестное открыли» Татищев В.Н. Там же. С. 90..
Искоренение бытовавших в русской историографии легенд, мифов и басен о происхождении самого русского народа, княжеской династии и прочих краеугольных тем было нелёгким делом и потребовало фундаментальных трудов не одного маститого историка. Байер, приложивший к этому немало усилий, говорил, что искоренить басни гораздо труднее, чем их выдумать. Для этого Байеру, равно как и Татищеву, нужно было досконально овладеть инструментарием символической этимологии, чтобы «бить врага его же оружием». И, надо признаться, на этом поприще они достигли больших успехов. Были подвергнуты критике теории происхождения Москвы и московитов от библейского Мосоха, скифов -- от некоего Скифа и славян -- от его брата Словена, якобы внуков Иафета, сына Ноя, Ливонии от некоего Либона, римского легионера, прибывшего на Балтику с флотом.
Ученик и последователь Байера Герхард Фридрих Миллер (1705-1783) также оставил немалый след в русской исторической науке. Его главный труд «История Сибири» существенно расширил географический горизонт историографии XVIII столетия. В своей диссертации 1749 года «Происхождение имени и народа российского» немецкий учёный унаследовал древнюю легендарную традицию, говоря, что «прадеды ваши <…> от славных дел своих славянами назывались, которых от Дуная волохи выгнали». Начав с изгнания, Миллер всю последующую жизнь славян описывал «в разорениях и порабощениях», постоянно повторяя, что русских бьют, побеждают, «благополучно» грабят и истребляют огнём и мечом. Байер и Миллер полагали, что варяги (Русь) пришли в Новгород из Скандинавии и были норманнами. Происхождения имени Русь Миллер выводил из термина россолайна, которым финны именовали шведов. На этой же позиции стоял спустя столетие выдающийся исследователь русских летописей А.А. Шахматов. Он указывал, что финны называли себя suomi, а шведов -- ruotsi. При переводе этих имён на славянский язык suomi превратилось в Русь, а ruotsi -- в Русь.
Байер и Миллер настаивали на первобытной дикости восточных славян до прихода к ним «цивилизованных» варягов. Позже к ним присоединился Август Людвиг Шлёцер (1735-1809) -- российский и германский историк, публицист и статистик, в 1761 году по приглашению Миллера приехавший в Россию. Его перу принадлежат работы по древнерусской грамматике, истории, палеографии, прежде всего «Нестор. Русские летописи на древнеславянском языке». Шлёцер подготовил к печати и издал первый том Никоновской летописи, Русскую правду по Академическому списку, Судебник 1550 года.
В 1803 году за свои труды на ниве российской истории Шлёцер был награждён орденом св. Владимира IV степени и возведён в дворянское достоинство. Одна из крупных источниковедческих заслуг немецкого учёного состоит в том, что он признал и доказывал аутентичность «Слова о полку Игореве» и развенчивал религиозные басни и легенды о происхождении русского народа и государства. Работы Шлёцера имели большой научный резонанс в российской историографии второй половины XVIII-XX веков.
До Шлёцера история была предметом чистой учёности, делом кабинетного учёного, далёким от действительной жизни. Он первый понял историю как изучение государственной, культурной и религиозной жизни, первый сблизил её со статистикой, политикой, географией и т. д.: «История без политики даёт только хроники монастырские да dissertationes criticas».
Изучая русские летописи и заметив несоответствие географических названий в разных списках, Шлёцер сразу априори пришёл к выводу об искажении летописного текста переписчиками и призвал восстановить первоначальный чистый текст летописи. Однако впоследствии путём кропотливого сличения разных списков он удостоверяется, что если собрать все рукописи, то путем сличения и критики получается как раз летопись Нестора. Гораздо удачнее были его взгляды на этнографию России. Вместо прежней классификации, основанной на насильственном толковании слов по созвучию или смыслу, Шлёцер дал свою, основанную на языке. Особенно резко выступил он против искажения истории с патриотической целью: «Первый закон истории -- не говорить ничего ложного. Лучше не знать, чем быть обманутым».
Характеризуя быт наших далёких предков, Шлёцер, в частности, писал, что это были «люди без управления, жившие подобно зверям и птицам». Неудивительно, что в западной исторической литературе подобный взгляд доминировал и обосновывал «законные» претензии цивилизованной Европы на продолжение «окультуривания» русских земель в настоящем и будущем. Такая оценка первоначальной истории славян давала Байеру, Миллеру и Шлёцеру все основания применять летописную легенду «Повести временных лет» о призвании на княжение варягов как доказательство врождённой неспособности русского народа к самостоятельному созданию государственности и, соответственно, решающей роли пришедших сюда германцев для создания русской культуры. Вместе с тем надо отметить, что сам по себе норманизм гораздо шире, нежели эта предвзятая тенденциозная уничижительная оценки значения русского народа в мировой истории. Норманистами, к примеру, были выдающиеся отечественные историки А.А.Шахматов и А.Е. Пресняков.