вование. Казавшаяся прежде бесспорной незыблемость абсолютной королевской власти была поставлена под вопрос как раз потому, что она не могла доказать своего «естественного» происхождения, а именно «природа» полагается в XVIII в. в основание всего существующего в качестве «естественного» и разумного. Человек предстает уже не божественным, а природным созданием, и подобная смена мировоззренческих ориентиров в конечном счете определена изменением состояния культуры, хозяйствования и социальных отношений. Поскольку развитие промышленности требует наличия свободных рабочих рук, а следовательно, политической независимости, т.е. устранения феодальных связей, и они, действительно, постепенно разрушаются, то кажется, что единственное, что у человека остается, это природа — все, что в нем и у него есть — от природы. Все природное разумно и естественно. Разумность в эту эпоху, на переломе средневековья и нового времени, отождествляется с природностью и сама выступает в обличье здравого природного смысла.
Абсолютная же, неограниченная королевская власть, столь необходимая в предшествующий период укрепления национальных государств, со всем присущим ей арсеналом дворянства, духовенства, привилегий и авторитарного мышления начинает обнаруживать непригодность к управлению государством и улучшению национального благосостояния. Речь пока ни в коем случае не может идти о республике, т.е. о народном правлении, или о правах человека — до этого еще очень далеко; на ранних этапах возникновения промышленного общества на первый план новой идеологии выдвигается только вопрос о неправомерности неограниченной власти. Но если говорить о разумности власти, т.е. о том, что она должна стать разумной, это и означает поставить ей требование быть просвещенной. Первый шаг в новом социальном устройстве вследствие этого необходимо связан с превращением неограниченной абсолютной власти, каким парадоксальным ни покажется такой неологизм, в абсолют-
32
ную, но разумную, т.е. ограниченную, но одним лишь разумом, власть. Так появляется термин «просвещенный абсолютизм», используемый Франсуа Мари Вольтером. Неограниченная власть, если можно так выразиться, должна ограничить сама себя, самой себе она должна выставить требование быть разумной. Правда, только после того, как ее просветит на этот счет философ-просветитель.
Вольтер совершенно не кокетничал, вступая в переписку с великими мира сего; он не изменял себе, льстя им в том, что они великие и просвещенные; он не кривил душой, как полагают некоторые авторы, втайне предпочитая республиканское правление, а на словах убеждая в преимуществах просвещенной монархии. Он на самом деле был убежден, что народ не может управлять, поскольку он темен и непросвещен, да и вряд ли надо просвещать тех, кто шьет башмаки, обрабатывает землю и т.д. Нет, разумеется, некоторую образованность народу надо дать, но лишь некоторую и не черни. В небольшой статье «Обработка земли», которую Вольтер написал для карманного «Философского словаря», созданную в Фернé, он отмечает, что если бы на каждого хозяина земли не приходилось по 30 чернорабочих, земля никогда не возделывалась бы. У кого есть хотя бы один плуг, тот уже нуждается в паре чернорабочих. Чем больше будет людей, у которых нет ничего, кроме собственных рабочих рук, тем выше стоимость земли. Он упоминает также о том, что многие соседние помещики открыли школы для крестьян и что он сам принадлежит к их числу, но признается, что боится этих школ. В той же статье он пишет, далее, о том, что можно научить некоторое количество детей крестьян читать, считать и писать, но большинство детей, особенно детей чернорабочих, должны знать главным образом физический труд, так как на 200–300 рабочих рук достаточно одного грамотея. Для того чтобы возделывать землю не надо никакого образования. В одном из писем к д’Аламберу он противопоставляет порядочных людей (honnêtes gens — так во Франции этого времени называли грамотных представи-
33
телей третьего сословия) — черни (canaille), настаивая на том, что до черни ему нет никакого дела, и она всегда останется чернью. «Я возделываю свой сад, но нельзя же в нем обойтись без жаб, хотя они и не мешают слушать пение соловья. Для черни вполне достаточно самой глупой земли и самого глупого неба». В другом письме к Дамилавиллю Вольтер дает и свое определение черни: это люди, у которых нет иного источника существования, кроме собственных рук; такие люди скорее умрут от голода, чем станут философами. Как видим, Вольтер и не мог, подобно Руссо, который родится позже Вольтера на целых 18 лет, уповать на народ; все его надежды — на просвещенного монарха. Не говоря уже о том, что одного человека просветить гораздо легче и быстрее, чем многих (или даже всех), республика, по Вольтеру, слишком походила бы на праздничный стол, за которым наибольшие обжоры захватывают себе лучшие яства, не оставляя другим ничего.
Итак, Вольтер по своим социологическим установкам — сторонник сильной, даже абсолютной, но просвещенной власти. К этому выводу его подталкивают не только личные жизненные обстоятельства, путешествия в другие страны, знакомства с просвещенными порядками и людьми — к этому его подталкивает статус просвещенного философа, фи- лософа-просветителя, который одним из первых расслышал требования нового века как запрос к новой личности. Требовалось воспитать такого индивида, который решал бы все дела, опираясь исключительно на собственный ум, и оценивался бы не по его принадлежности к тому или иному сословию, а только по силе собственного здравомыслия. Однако дело заключалось в том, что Вольтер не просто услышал требования нового времени — дело в том, что он сам создавал эти требования, и не будь его памфлетов, сатир, поэм и трактатов, вполне возможно, что судьбы Европы, да и Америки, сложились бы в значительной степени иначе. Во многом именно благодаря его усилиям сформировалось новое мировоззрение и иное, чем прежде, отношение к человеку. Установка на автономный разум составляла стержень его дея-
34
тельности, и его заслуга заключалась совсем не в том, что он создал учение о чем-то или систему каких-то взглядов. Его заслуга в том, что он, подобно Канту, совершил своеобразный коперниканский переворот, повернув общество к разуму. Можно сказать, что и сам он воплотил в себе новый культурный принцип — его ум стал мерилом разумности общества и государства. Критическое отношение к невежественному прошлому, язвительная насмешка над ним, сатира, юмор помогали ему, а вместе с ним и многим другим, разделаться с прежними предрассудками и старыми обычаями. Начиная с государей и кончая бедными, но образованными людьми, — все, в первую очередь благодаря Вольтеру, начали понимать, что дальнейшее развитие общества, да и его нынешнее нормальное состояние, будет зависеть от того, насколько будут воплощены в жизнь притязания разума. Тот факт, что сильные мира сего — коронованные государи — стремились заслужить уважение Вольтера, свидетельствует о его личной победе над старым режимом и о правильности его представлений о будущем. Совершенно логичной выглядит в этом плане надежда на просвещенного монарха; логичность выражается в том, что именно внутри старой структуры прорастает новое зерно; монарх является вершиной феодально-сословной иерархии, но, становясь просвещенным, выходит за ее рамки, полагая своими действиями начало новому обществу. «Просвещенный монарх» оказывается своеобразной «точкой роста», в которой совершается превращение старого в новое. При этом речь идет в собственном смысле слова об абсолютном монархе — без абсолютности его просвещенной власти просвещенное будущее становится сомнительным: если что-либо выбьется из ее сферы влияния, оно станет угрозой неразумия. Воздействие просвещения должно стать всеобъемлющим, абсолютным; символ и сила такой абсолютности — просвещенный абсолютизм. Первоначально существенным признаком просвещенного абсолютизма Вольтеру казалась веротерпимость. И Фридрих II, и Екатерина II казались ему просвещенными
35
государями прежде всего потому, что они допускали свободу вероисповедания. Первые трагедии, которые Вольтер написал, будучи еще совсем молодым человеком, и которые принесли ему славу продолжателя дела Корнеля и Расина — «Магомет», «Заира» — ставят в центр внимания как раз вопрос о равенстве всех религий — восточной, протестантизма, католицизма, говорят о недопустимости религиозных преследований. Несмотря на то, что с Екатериной Вольтера связывали прочные эпистолярные узы и он как будто неплохо был осведомлен о российских обычаях и верованиях, в первую очередь его интересует не православие, а мусульманство. Он вообще был одним из первых западных мыслителей, заинтересовавшихся восточными религиями. Веротерпимость для него — исходный пункт терпимости вообще, т.е. уважения к другому человеку, самой природой наделенному всеми человеческими чертами. Католическая религия, вместе с католической церковью преследующая инакомыслящих, стала для Вольтера символом господства невежественных предрассудков. Во Франции церковь, во-первых, олицетворяла собой могущество старого века; она, во-вторых, укрепляла авторитарное мышление, препятствовавшее развитию здравомыслия. Она, наконец, в конкретных условиях Франции была реальной репрессивной силой. Иезуиты господствовали во Франции: они проникли повсюду — в правительственные круги и покои короля; они ведали назначением министров, постановкой театральных спектаклей, организацией обучения и т.д. После отмены в 1685 г. Нантского эдикта, принятого Генрихом IV в 1598 г. и уравнивающего протестантов с католиками, гонения на гугенотов чрезвычайно усилились. Им запрещали собираться вместе для отправления религиозных обрядов, их казнили и колесовали, их ссылали на галеры. Оставаться протестантом было исключительно опасным. Впоследствии все свои силы Вольтер отдаст восстановлению в правах казненных или изгнанных гугенотов, и его личное участие (при помощи таких могущественных покровителей, как Фридрих II) в победных судебных
36