дает читателей в том, что это не только выполнимо, но и неизбежно — ведь если каждый гражданин чувствует себя таковым, — а это так, раз он решил войти в ассоциацию, — то его гражданские чувства побуждают к принятию справедливых законов. И наличие гражданских чувств как будто очевидно; в подобной очевидности убеждает как раз бесспорность цели существования общества, как стремления к общему благу. Поэтому ответом Руссо на вопрос: может ли общая воля заблуждаться? — служит категорическое: Нет! Хотя категоричность как будто ниоткуда, кроме как из убеждения, что гражданские интересы для любого превыше личных, не вытекает. «Если Государство или Гражданская община — это не что иное, как условная личность, жизнь которой заключается в союзе ее членов, и если самой важной из ее забот является забота о самосохранении, то ей нужна сила всеобщая и побудительная, дабы двигать и управлять каждою частью наиболее удобным для целого способом» (с. 171).
Эта сила и есть общая воля. «Часто существует немалое различие между волею всех и общею волею. Эта вторая блюдет только общие интересы; первая — интересы частные и представляет собою лишь сумму изъявлений воль частных лиц. Но отбросьте из этих изъявлений воли взаимно уничтожающиеся крайности; в результате сложения оставшихся расхождений получится общая воля» (с. 172). Общее и есть воля каждого (интерес каждого) в статусе гражданина. О том, что Руссо имеет в виду именно политическое гражданское чувство, говорит его же примечание к приведенным словам: «Не будь интересы различны, едва ли можно было бы понять, что такое интерес общий, который тогда не встречал бы никакого противодействия; все шло бы само собой и политика не была бы более искусством» (с. 172).
Все же почему Руссо уверен, что в качестве гражданина каждый направляет свою волю правильно; почему общая воля не может заблуждаться? — Здесь он возлагает, как всякий просветитель, надежды на знание и считает, что «когда в достаточной мере осведомленный народ выносит решение»,
202
то «из множества незначительных различий вытекает всегда общая воля и решение всякий раз оказывается правильным» (с. 170). Это — при условии, что никаких частных союзов внутри общества не возникает — в этом случае различия стали бы менее многочисленными и дали бы менее общий результат. Если бы одна из подобных ассоциаций была настолько велика, что получилось бы одно-единственное расхождение — тогда не было бы общей воли вообще (а одна партия? — спросим мы). Если же голосует весь народ, то «общая воля, для того, чтобы она была поистине таковой, должна быть общей как по своей цели, так и по своей сущности; что она должна исходить от всех, чтобы относиться ко всем, и что она теряет присущее ей от природы верное направление, если устремлена к какой-либо индивидуальной и строго ограниченной цели…» (с. 172). Общий интерес заставляет каждого подчиняться условиям, которые он делает обязательными для других; «здесь замечательно согласуются выгода и справедливость, что придает решениям по делам, касающихся всех, черты равенства, которое тотчас же исчезает при разбирательствах любого частного дела» (с. 327). «Исходя из этого надо признать, что волю делает общею не столько число голосов, сколько общий интерес, объединяющий голосующих» (с. 173). «По самой природе соглашения всякий акт суверенитета, т.е. всякий акт общей воли, налагает обязательство на всех граждан или дает преимущества всем в равной мере; так что суверен знает лишь Нацию как целое, и не различает ни одного из тех, кто ее составляет» (с. 173). Политическая власть, направляемая общей волей, носит имя суверенитета, а акт суверенитета — это акт принятия закона. Трудности, связанные с подобным толкованием общей воли и суверенитета, очевидны: как получить мнение — даже не большинства, а гражданственности, тем более, если гражданственность не совпадает с волей большинства, да и вообще — что считать гражданским чувством? Благо народа? Но
203
как быть в том случае, если большинство высказывается за нечто, что не является благом, хотя и выдвигает его в качестве такового? Как определить общее благо? — Как будто ответ намечен: это справедливые, т.е. одинаковые для всех граждан, законы; но и здесь сохраняются неясности. Трудности, далее, связаны со способом выражения общей воли. Как она представлена? — Руссо не устает повторять, что не так уж трудно собрать всех граждан «на форум»; он обращается к античности и убеждает: «Каких только затруднений не воображают себе, что связаны с необходимостью часто собирать огромное население этой столицы (имеется в виду Рим. — Т.Д.) и ее окрестностей. А между тем немного недель не проходило без того, чтобы римский народ не собирался и даже по нескольку раз. Он не только осуществлял права суверенитета, но даже часть прав по управлению. Он решал некоторые дела, разбирал тяжбы, и весь этот народ столь же часто бывал на форуме магистратом, как и гражданином» (с. 218). Это, скажут мне — предвидит возражение Руссо — хорошо для одного города, но что делать, когда в государстве их несколько? Разделить ли верховную власть? Или же сконцентрировать ее в одном городе, а все другие подчинить ему? — По Руссо, нельзя делать ни того, ни другого; лучше всего, чтобы правительство поочередно заседало в одном из городов (но фактически это то же, что распределить власть между городами). Хорошо понимая все эти трудности, Руссо даже склоняется к представительной власти; так, когда он пишет Конституцию для Корсики и «Письма с Горы» об управлении города Женевы, он останавливается на многоступенчатости выборных законодательных органов. Сначала граждане Женевы избирают Генеральный Совет, куда входят сами граждане и горожане… Затем Генеральный Совет избирает совет двухсот, тот — Малый Совет, наконец, тот избирает Синдиков. Генеральный Совет как истинный суверен должен собираться очень часто — и так было в Женеве раньше; в его число входило ранее около 200–300 человек; во времена Рус-
204
со приблизительно 1300–1400 человек, т.е. он действительно стал «народнее». Руссо не очень приветствует передачу дел от Генерального Совета к Совету 200; по его мнению, непонятны функции последнего: учреждение Совета Двухсот не может иметь иной цели, кроме как умерить огромную власть Малого Совета; но он, наоборот, придает только больше веса этой же самой власти. В итоге Малый Совет приобретает слишком большую власть над народом, а первый и самый главный интерес всего народа всегда состоит в том, чтобы соблюдалась справедливость. Все желают, чтобы условия были одинаковыми для всех и справедливыми, и это ясно всем. Все же ясности в вопросе о собрании всего народа в одном месте нет, и Руссо приходится в ряде случаев признать, что республика и демократия пригодны для небольших по размеру государств или для отдельных городов. Это та самая проблема демократии, над которой бьются и о которой пишут сегодняшние социологи и политологи, в том числе такой крупный мыслитель, как Ю.Хабермас, создавая свою теорию коммуникаций. Но в целом Руссо все же против представительной власти. Посвящая особый параграф вопросу о депутатах, он подчеркивает: «Как только служение обществу перестает быть главным делом граждан и они предпочитают служить ему своими кошельками, а не самолично, — Государство уже близко к разрушению. Нужно идти в бой? — они нанимают войска, а сами остаются дома. Нужно идти в Совет? — они избирают Депутатов и остаются дома… В стране, действительно свободной, граждане все делают своими руками — и ничего — при помощи денег; они не только не платят, чтобы освободиться от своих обязанностей, но они платили бы за то, чтобы исполнять их самим» (с. 221). «Суверенитет не может быть представляем по той же причине, по которой он не может быть отчуждаем. Он заключается, в сущности, в общей воле, а воля никак не может быть представляема; или это она, или это другая воля, среднего не бывает. Депутаты народа, следовательно, не являются и не могут являться его
205
представителями; они лишь его уполномоченные; они ничего не могут постановлять окончательно. Всякий закон, если народ не утвердил его непосредственно сам, недействителен; это вообще не закон» (с. 221–222). Вообще, по мнению Руссо, понятие о представителях принадлежит новым временам, а досталось оно от феодального несправедливого правления, при котором человеческий род пришел в упадок. Античность, а не Средневековье, пример для демократии — у греков все, что надлежало делать народу, делал он сам, беспрерывно происходили его собрания на площади и осуществлялись его решения. Но трудность все же остается, и Руссо признает: «Рассмотрев все основательно, я считаю, что суверен отныне может осуществлять среди нас свои права лишь в том случае, если Гражданская община очень мала. Но если она очень мала, то она будет покорена? Нет» (с. 223). Правда, это «нет» не слишком убедительно. Кажется, что рассуждения Руссо больше подходят временным общественным организациям типа Парижской Коммуны, нежели нормальному общественному состоянию. Возникает и другая трудность, связанная с проявлениями общей воли: народ хочет счастья, но он не знает, в чем оно состоит; он стремится к благополучию, но не понимает, как его достичь. Просветительская позиция Руссо проявляется в этом вопросе достаточно отчетливо — народу требуется Законодатель, который очень похож на просвещенного философа (идеал всех просветителей). «Для того, чтобы открыть наилучшие правила общежития, подобающие народам, нужен ум высокий, который видел бы все страсти людей и не испытывал бы ни одной из них; который не имел бы ничего общего с нашею природой, но кто согласился бы все же заняться нашим счастьем; наконец, такой, который, уготовляя себе славу в отдаленном будущем, готов был бы трудиться в одном веке, а пожинать плоды в другом. Потребовались бы Боги, чтобы дать законы людям» (с. 179). Законодатель, как видим, фигура почти божественная; такие
206