Материал: Длугач Т.Б. - Три портрета эпохи Просвещения. Монтескье. Вольтер. Руссо (Научное издание)-2006

мом деле существовал изначально «одиноко», а тот, кто осознал себя свободной, независимой и в этом смысле «одинокой» личностью, решил вступить в договорные отношения. Речь идет об участниках Общественного Договора, появившихся на свет в период образования демократических промышленных государств. Ведь чем иным, как не сознательным Договором, явилось принятие Декларации «Прав человека и гражданина» в августе 1789 г. в Париже? Чем иным, как не осуществившимся Договором стала американская Декларация Независимости 1776 г.? Просветительские — и прежде всего руссоистские — предположения о существовании «Робинзона» необходимо было высказать как раз для того, чтобы утвердить самостоятельность автономной личности, могущей принять независимое и свободное решение о союзе с другими, такими же суверенными личностями. Обе стороны — автономный индивид и договорное общество — взаимно дополняют друг друга. В образе «естественного дикаря», таким образом, мыслители XVII–XVIII веков представляли автономную личность, того самого суверенного субъекта, который станет основой демократических структур и которого порождает промышленное хозяйствование. Если исходить из того, что индивид — не винтик в огромной государственной машине, что он не поглощается государством, что государство не является тоталитарной властью, необходимой предпосылкой всего этого и будет абсолютно «одинокий», т.е. независимый субъект. Только он — лично и свободно — решает вступить в союз с такими же «одинокими» и самостоятельными индивидами. Здесь открывается огромное, можно сказать, решающее значение требований здравого смысла для заключения договора. Чего добивается индивид, стремящийся к самостоятельной и независимой частной жизни? — Он хочет гарантий против любого постороннего вмешательства в ее течение, он хочет определять ее сам во всех ее проявлениях. Значит, он хочет очертить вокруг себя как бы «меловой круг», предохраняющий его от посягательств других. Но такой же

197

круг он должен «очертить» вокруг других, т.е. признать их независимость. Установление всеобщего предела вмешательства в чужие дела фактически является ограничением безграничной («естественной») свободы, но только так гарантируется спокойствие и независимость каждого. Вспомним Монтескьё: свобода не есть возможность делать все, что угодно; она является возможностью делать все то, что не противоречит законам. Соглашение между всеми относительно свободы в частной жизни и представляет собой принятие Закона на базе договора. И закон этот выражает требование всеобщего формального равенства, как бы индивиды ни отличались друг от друга. Подобный формализм — условие равенства всех перед законом, несмотря на очень различные обстоятельства и события; это выражается в словах «закон есть закон». Следовательно, для того, чтобы частная жизнь могла быть в собственном смысле частной, т.е. личной и неприкосновенной, должны выполняться здравые требования договора. И если мы теперь зададимся вопросом: как должно быть устроено общество для того, чтобы частные правила здравого смысла, определяющие поведение индивида в повседневной жизни, могли стать принципами всеобщего законодательства, то ответом будет: надо заключить договор между всеми членами общества. Перефразируя Канта, можно было бы сказать, что в общественном договоре воплощен своего рода «категорический императив» здравого смысла.

§ 3. Народ как суверен

Вольтер рассчитывал на просвещенного монарха; Монтескьё отдавал предпочтение монархии, ограниченной, правда, справедливыми законами; Руссо строил свою теорию в опоре на плебс. Единственный из своих современников, он считал, что заключившие договор о совместной жизни люди представляют собой народ, который выступает от лица об-

198

щества. Отдельный индивид, влившись в союз, становится гражданином и получает после заключения договора как бы двойное бытие: он и частное лицо, живущее своими собственными, отдельными интересами; он — и член коллектива, наделенный гражданскими правами и обязанностями. В качестве гражданина он становится частью суверена. Понятие это у Руссо несет большую нагрузку; за ним скрывается полнота законодательной власти.

После того, как общество образовано, главной задачей становится создание справедливых и одинаковых для всех законов; законы и законодательная власть — сердце общества. Если оно останавливается, общество гибнет, т.е. законодательная власть верховна. На вопрос: кто создает законы? — Руссо отвечает однозначно и определенно — народ. Он — суверен, только он может принимать или отвергать законы; их принятие это акт суверенитета. «…Акт ассоциации содержит взаимные обязательства всего народа и частных лиц и… каждый индивид, вступая, так сказать, в договор с самим собой, оказывается принявшим двоякое обязательство, именно: как член суверена в отношении частных лиц и как член государства (частное лицо. — Т.Д.) по отношению к суверену» (с. 68)168 . Основной задачей Общественного Договора было «найти такую форму ассоциации, которая защищает и ограждает общей силою личность и имущество каждого из членов ассоциации, и благодаря которой каждый, «соединяясь со всеми, подчиняется, однако, только самому себе и остается столь же свободным, как и прежде» (с. 160). Уточнение далее следует относительно того, что каждый отдает в общее достояние и под общее руководство свою личность, все силы и имущество, но не теряет ничего, ибо он же становится таким членом этого Целого, который воплощает в себе сущность Целого.

168Руссо Ж.-Ж. Об Общественном Договоре. С. 162. Дальше цитировани- е — по этому сочинению.

199

Казалось бы, здесь заключено противоречие — ибо часть не равна Целому; но для Руссо противоречия нет, поскольку по сути каждый — неустранимый член Общей воли — выражает волю Целого.

Целое, вся совокупность вступивших в договор индивидов, можно также назвать Политическим Организмом, который образуется лишь из частных лиц, но у него нет и не может быть таких интересов, которые противоречили бы интересам этих лиц. «Следовательно, верховная власть суверена нисколько не нуждается в поручителе перед подданными, ибо невозможно, чтобы организм захотел вредить всем своим членам» (с. 163). Объявляя народ сувереном, носителем высшей законодательной власти, Руссо противопоставляет свое убеждение богословской трактовке, данной в том числе в словах апостола Павла из «Послания к римлянам»: всякая власть — от Бога.

Одними из самых важных элементов в понятии суверена являются характеристики неотчуждаемости и неделимости. Иными словами, народ не может никому передавать свое право (и обязанность) принимать законы, так же, как не может делить с кем-то (в том числе с депутатами) это свое право; он, народ, должен заниматься законотворчеством сам.

В связи с понятием суверена в Трактате появляется еще одно важное понятие — понятие «общей воли». Руссо заимствует его из статьи Дидро «Естественное право» для Энциклопедии. В статье Дидро у этого понятия нет полной ясности, как нет ее и у Руссо. Ясно одно: «Общая воля» отлична от «воли всех» — приоритетна по отношению к последней; в этом противопоставлении содержится, во-первых, отказ от решающей роли простой суммы интересов большинства, что и является волей всех; во-вторых, признание общей воли характеристикой гражданственности каждого индивида. То, что любой индивид — часть суверена, свидетельствует именно о его гражданской позиции, а она должна быть предпочтительнее всех других индивидуальных интересов. Наконец,

200

в противопоставлении общей воли — воле всех есть в известном смысле и противопоставление политических и экономических устремлений личности.

Понятия суверена и общей воли «впаяны» друг в друга так крепко, что разделить их почти не удается; можно сказать даже, что «общая воля» — это синоним понятия «суверен».

«Первым и самым важным следствием из установленных выше принципов (о соглашении. — Т.Д.) является то, что одна только общая воля может управлять силами Государства в соответствии с целью его установления, каковая есть общее благо. Ибо, если противоположность частных интересов сделала необходимым установление обществ, то именно согласие этих интересов и сделало сие возможным. Общественную связь образует как раз то, что есть общего в этих различных интересах; и не будь такого пункта, в котором согласны все интересы, никакое общество не могло бы существовать» (с. 167–168). Иначе говоря, не желание ограничить себя с тем, чтобы не потерять всё, а скорее стремление объединиться ради блага всех — вот что движет людьми, когда они решают договориться, хотя некоторое ограничение, как уже говорилось, все же есть.

Я утверждаю, следовательно, продолжает Руссо, что суверенитет, который есть только осуществление общей воли, не может никогда отчуждаться и что суверен, который есть не что иное, как коллективное существо, может быть представляем только самим собою. Передаваться может только власть, но никак не воля. Руссо понимает, что согласие воли отдельного человека с общей волей не может быть длительным, т.к. первый хочет преимуществ, а вторая требует равенства. Никто не может и поручиться за такое согласие. И тем не менее оно необходимо, и оно осуществляется, потому что если этого не будет, если кто-то — и тем более народ — подчинится чьей-то воле, он перестает и быть частью суверена, и народом. В тот самый миг, когда появляется господин, исчезает народ, суверенитет, договор. Но как же совместить волю отдельных лиц с общей волей? — Руссо все время убеж-

201