Материал: Zapadnaya_Filosofia_20_Veka__A_F_Zotov_-_Yu_K_Melvil

Приведенные рассуждения логических позитивистов чрезвы­чайно важны для понимания идейной роли неопозитивизма. Ведь

386

объявив положения метафизики лишенными научного смысла, позитивисты отказываются с ними спорить. Оставляя за собой лишь логику науки, отказываясь обсуждать мировоззренческие вопросы, неопозитивисты фактически уступают всю область философской проблематики тем самым метафизикам, над кото­рыми они иронизируют, томистам, философам жизни, интуити­вистам, экзистенциалистам. Такова же их позиция по отноше­нию к религии. Согласно Айеру, утверждение «Бог существует», бессмысленно, но и утверждение «Бог не существует», также бессмысленно, ибо «все высказывания о природе Бога бессмыс­ленны» (27, 1 15). Поэтому «нет никаких логических оснований для антагонизма между религией и естествознанием» (27, 117).

Очевидно, что в данном случае, исходя из сомнительных посылок, логические позитивисты делают все же правильные выводы. Ортодоксальные марксисты настаивали на том, что наука и религия в принципе несовместимы, что они находятся в отношении антагонизма.

Но этот тезис историей философии и науки никак не под­тверждается. Между религией и наукой иногда возникали ост­рые конфликты. Это происходило тогда, когда религия и теоло­гия пытались навязать науке некоторые свои догмы. Так было, когда религия, церковь выступили против теории Коперника. Так было и тогда, когда церковь отказалась принять тезис науки о естественном происхождении человека от животных.

В этих случаях религия бралась не за свое дело, она вступала в область, в которой не может быть авторитетом. И когда она поняла это, вопрос был исчерпан.

Другое дело, что многих теологов, особенно католиков, по­зиция логических позитивистов тоже не совсем устраивает. Они не согласны с тем, что предложения, имеющиеся, скажем, в Священном писании, в энцикликах или в их собственных про­изведениях, лишены объективного смысла и являются только выражением чувства жизни. Они требуют, чтобы теологические предложения принимались людьми за чистую монету, чтобы они считались содержащим абсолютную истину. Поэтому точка зре­ния позитивистов для церковников неприемлема, как подрыва­ющая устои религии.

Итак, Карнап разъясняет, что понятия всех эмпирических наук могут сводиться к коренным понятиям, которые связаны

387

с данным, с непосредственным содержанием переживаний. Это значит, что все физические понятия могут сводиться к собст­венно психологическим.

В 1928 г. Карнап опубликовал большую работу «Der Logische Aufbau der Welt» («Логическое построение мира»), в которой сделал попытку показать, как из высказываний об ощущениях можно построить физическую картину мира, или как можно физические понятия свести к психологическим. Можно-то мож­но, но тем не менее сведение физических явлений к психиче­ским представляет собой весьма искусственный прием, который не ведет никуда.

В результате такого сведения мы ничего не приобретаем, оно не дает никаких положительных результатов, не способствует лучшему пониманию процесса познания.

Не приходится говорить о том, что цель его — свести все наше знание к абсолютно достоверным предложениям — вооб­ще несостоятельна.

Но вернемся к «принципу верификации». Его проведение оказалось чреватым непреодолимыми трудностями.

Во-первых, непонятна природа самого принципа верифика­ции. Этот принцип, конечно, не есть тавтология, но в то же время это и не высказывание о фактах. Априорным он быть не может, так как нет синтетических суждений априори. Значит, он должен быть бессмысленным. Логические позитивисты би­лись над этой трудностью, пытались найти сколько-нибудь удов­летворительный ответ. В частности, они предложили считать принцип верификации не предложением в обычном смысле слова, но предписанием, правилом поведения, рецептом. Но беда в том, что позитивистская схема научного знания ке пре­дусматривает таких рецептов, в ней нет для них места.

Если же все-таки это рецепт, то непонятно, почему мы принимаем его, что нас заставляет это делать. Пытаясь ответить на этот вопрос, логические позитивисты не могли избежать фактического признания того, что принцип верификации имеет конвенциональный характер, то есть принимается просто на основе условного соглашения. Сами они пришли к нему, по-ви­димому, совершенно интуитивно, но когда потребовалось пред­ставить более строгое обоснование, его не удалось найти.

Во-вторых, оказалось, что если мы примем принцип верифи­кации предложения, то мы должны признать бессмысленными

388

не только «метафизические» предложения, но и многие пред­ложения науки и здравого смысла. В самом деле:

а) Если под проверкой понимать актуальную проверку по­средством некоторого чувственного восприятия, а чувственные восприятия может иметь только отдельный субъект, то очевид­но, что для него, а, следовательно, для каждого из нас, боль­шинство предложений будет лишено смысла. Ибо мы никогда не сможем довести эти предложения до чувственного воспри­ятия. Утверждения относительно событий прошлого и отдален-, ного будущего не поддаются верификации. Утверждение о том, что в Антарктике живут пингвины, будет иметь смысл только в том случае, если мы туда поедем и их там увидим. Нелепость такой постановки вопроса настолько очевидна, что логические позитивисты поспешили заменить актуальную верификацию принципиальной верифицируемое/пью, логической возможно­стью произвести проверку.

Если, например, сказать, что на обратной стороне Луны есть гора 3 тыс. метров высотой, то, с этой новой точки зрения, данное предложение будет осмысленным, именно в смысле логической возможности его верифицировать, хотя бы мы ни­когда не могли произвести фактуальную проверку.

Кстати, этот второй пример показывает, как грубо позитиви­сты ошибаются в своих предсказаниях и насколько осторожным нужно быть, говоря о будущем. О.Конт, например, утверждал, что мы никогда не узнаем химического состава звезд. Вскоре после этого был изобретен спектроскоп.

А вот что писал Шлик. «Практически или технически невоз­можно, чтобы человеческие существа достигли Луны и обогнули ее, и наиболее вероятно, что такое исследование нашего земного спутника никогда не будет иметь место» (52, 25).

Примерно лет через 40 после этого заявления человек опу­стился на поверхность Луны, а приборы сфотографировали ее обратную сторону еще раньше. Сейчас уже планируется полет на Марс.

б) Но и ослабление принципа верификации не спасает его, ибо все высказывания, имеющие общий характер, в принципе, не поддаются чувственной верификации, так как никаким ко­нечным числом чувственных проверок мы не можем осущест-

389

вить их окончательную проверку. А если так, то все законы природы превращаются в бессмыслицу.

Чтобы выйти из этого положения, Шлик предложил считать законы природы не утверждениями, а правилами процедуры, позволяющими получить предсказания относительно некоторых экспериментальных результатов. Но в этом случае опять полу­чается ерунда, так как законы природы не могут рассматривать­ся ни как истинные, ни как ложные, что заставило бы удалить их из науки.

в) Но оказалось, что даже такое суждение, как «это лист бумаги», никогда не может быть полностью верифицировано, так как никакое конечное число предсказаний относительно него не может дать окончательной верификации.

г) Карл Поппер попытался заменить принцип верификации принципом фальсификации. Этот принцип позже лег в основу «критического рационализма» Поппера, его концепции развития научного знания. Идея его состояла в том, что научное предло­жение, а далее и научная теория, утверждают нечто вполне определенное, а не что угодно. Они утверждают некоторые факты и исключают какие-то другие. Они утверждают, что одни факты могут иметь место, а другие не могут. Ни отдельное утверждение науки, ни научная теория не всеядны, они не могут принимать все факты. А раз так, то всегда имеется принципи­альная возможность того, что какие-то факты будут несовме­стимы с данным утверждением или данной теорией, то есть их опровергнут, или фальсифицируют.

Это значит, что можно представить себе такое положение дел, при котором некоторая научная теория окажется неверной. Это не значит, что оно действительно будет иметь место, но лишь то, что в принципе оно возможно, т.е., что можно поставить соответствующий мысленный эксперимент. Например, закон Кеплера утверждает, что планеты обращаются вокруг Солнца по элиптическим орбитам. Что могло бы опровергнуть или фаль­сифицировать этот закон? Например, такой факт, что Марс вдруг покинул бы свою глиптическую орбиту и стал выделывать петли вокруг Солнца. Было бы ясно, что закон Кеплера неверен.

Значит, имеется принципиальная возможность фальсифици­ровать этот закон, значит, он представляет собой научное ут­верждение.

390

Но возьмите заявление религиозного человека о том, что божественное провидение направляет судьбы людей. Нельзя представить себе или предположить такой факт, который бы его опроверг. Что бы ни случилось — эпидемия, наводнение, землетрясение, верующий всегда ответит: «На все воля Божия». Нет такого события, которое заставило бы верующего признать, что его вера в божественное провидение опровергнута. Поэтому его утверждение не является научным.

Что касается научной теории, то Поппер выдвинул концеп­цию, согласно которой любая научная теория больше всего заинтересована в том, чтобы быть опровергнутой. На первый взгляд, это кажется парадоксом, но вдумаемся в эту идею. Научная теория создается, чтобы объяснить некоторую группу фактов. Она является научной теорией лишь постольку, посколь­ку она это способна сделать. Но каким образом научное позна­ние может развиваться дальше? История науки показывает, что это происходит не только и не столько количественным образом, путем прибавления новых, не связанных со старыми групп фактов или путем прибавления к старым теориям новых теорий, а путем замены теоретических конструкций. Это происходит в результате открытия новых фактов, которые старая теория не может объяснить, которые ее тем самым опровергают.

Рассмотрим случай обнаружения возмущения в движении Урана по его траектории. Оно не опровергло закона Кепплера, так как оказалось возможным объяснить его воздействиями новой, неизвестной до тех пор планеты, а затем и обнаружить эту планету, то есть Нептун. В данном случае не произошло изменения теории, потому что новый факт вполне укладывался в старую теорию, мог быть объяснен с ее помощью.

А вот результат опыта Майкельсона — Морли, установивший факт постоянства скорости света в любом направлении незави­симо от движения источника света, не мог быть объяснен ни одной старой теорией, ни их совокупностью. Он потребовал совершенно новой теории, теории относительности Эйнштейна, которая показала ограниченность, недостаточность не только теории света, но и всей механики Ньютона.

391

Таким образом, развитие научного знания, по Попперу, со­вершается в ходе постоянных опровержений старых теорий, и чем быстрее такое опровержение происходит, тем лучше .

В этой концепции есть доля истины, но она преувеличена и раздута до односторонности. Она недооценивает преемственно­сти знания, его приращения, по выражению Бэкона, принципа соответствия в развитии научных теорий.

Но вернемся к принципу верификации. Многочисленные трудности, с которыми столкнулись попытки сделать принцип верификации единственным критерием антиметафизичности (на­учности) любой теории, привели к его дальнейшему ослаблению. Пришлось заменить верифицируемость «подтверждаемостью».

Теперь предложение, чтобы считаться осмысленным, не тре­бовало уже логической возможности окончательной верифика­ции; достаточно того, чтобы оно в какой-то степени подтверж­далось наблюдением. Но какова должна быть степень подтвер­ждаемое™? Это оставалось неизвестным.

Айер, который вначале принял этот вариант принципа вери­фикации, впоследствии сам же указывал на его недостатки. Главный из них — неудача попыток его строгой формализации. Оказалось, что, если принять его в той расплывчатой формули­ровке, в которой он был высказан, то подтверждение могут получить даже самые бессмысленные предложения. Ведь для того, чтобы подтвердить не элементарное предложение, необ­ходимо свести его к таким предложениям, которые непосред­ственно описывают опыт. Возьмем, например, предложение «Су­ществует милосердный Бог». Мы можем тогда сказать: «Если милосердный Бог существует, то некоторые верующие будут счастливы». Мы легко можем найти верующих людей, которые считают себя счастливыми. Предложение «существует милосер­дный Бог» получило подтверждение.

Но и это еще не все трудности, связанные с принципом верификации. Во всех рассмотренных вариантах верификация, в конечном счете или практически, означала сведение верифи­цируемого предложения к элементарным предложениям, или, как их называли, «протокольным предложениям». Считалось, что протокольные предложения, чтобы быть надежными, долж-

1 Критический рационализм Поппера будет подробно рассмотрен во втором томе учебного пособия.

392

ны относиться к чувственным данным, то есть к ощущениям субъекта. Но если так, то они должны иметь значение лишь для данного субъекта, так как ни из чего не следует, что, скажем, мои ощущения обязательно должны совпадать с вашими. Этот вывод неизбежно вытекает из феноменалистической позиции, из признания «чувственных данных» пределом анализа.

Если есть материальный объект, вызывающий ощущения, которые его так или иначе отражают, то понятно, что эти ощущения для всех людей могут быть и даже должны быть сходными. Но если ощущения — это последнее, что мы знаем, то они вовсе не обязательно должны быть одинаковы у всех. Короче говоря, эта позиция ведет к солипсизму, и хотя Карнап и его коллеги подчеркивали, что речь идет о методологическом солипсизме, это было слабое утешение.

Таким образом, с самого начала проблема интерсубъектив­ности стала перед позитивистами очень остро. Решение ее было предложено Нейратом, а затем принято Карнапом в форме так называемого «физикализма». Сторонники этой концепции рас­суждали так: мы ничего не можем знать об ощущениях других людей; ощущения остаются всегда личным достоянием, они не коммуникабельны. Но элементарные предложения должны быть общими, интерсубъективными, ибо положения в науке таковы. Поэтому элементарные предложения не могут относиться к ощущениям, ибо они всегда носят приватный характер. К чему же они могут относиться? Физикалисты ответили: к поступкам, к поведению людей.

Физикализм был попыткой преодолеть субъективизм теории «чувственных данных», на которой основывался принцип вери­фикации, поскольку верифицировать элементарное, или прото­кольное предложение, значило сравнить его с фактами, пони­маемыми, как чувственные данные.

Но физикализм имел еще и другое значение. Он должен был обеспечить также и единство науки. Это выражение и сама идея физикализма были предложены Нейратом и одобрены Карна­пом.

Вспомним, что Огюст Конт в своей классификации наук различал шесть или семь наук, которые не могли быть сведены друг к другу. Это — математика, астрономия, физика, биология, психология, социология. Классификация Конта предполагала су-

393

ществование различных, не сводимых друг к другу видов бытия, изучаемых качественно отличными науками.

Все это Нейрат решительно отрицал, как пережиток мета­физики. Под «единством науки» он понимал ту цель, к которой стремились логические позитивисты, и которая состояла в том, чтобы создать такую науку, которая могла бы охватить все человеческое знание, как гносеологически однородную, упоря­доченную систему предложений, обладающих одной и той же эмпирической природой, начиная с протокольных предложений до всеохватывающих законов явлений природы и человеческой жизни. Это единство науки было бы «монизмом без метафизи­ки».

Вполне естественно, исходя из позиции логических позити­вистов, что такое единство могло бы быть достигнуто посред­ством создания универсального языка науки, то есть языка, логический синтаксис которого допускал бы соединение пред­ложений различных наук так, чтобы они образовали единый логический контекст.

Понятно, что сама эта идея была, по сути дела, нереальной, потому что игнорировала качественное многообразие мира. Ос­новой этой затеи было, конечно, сведение всего многообразия материального мира к чувственным данным, или, иначе говоря, к ощущениям.

Поскольку считалось, что предложения всех наук в конечном счете могут быть сведены к протокольным предложениям или высказываниям о чувственных данных, то достижение единства всех наук должно было быть, так сказать, делом техники.

Практически вопрос заключался в том, чтобы подобрать наиболее подходящий язык. Выше уже упоминалось о том, что Карнап в работе «Логическое построение мира» попытался све­сти все научно-философские понятия к основным феноменали-стическим понятиям, то есть понятиям, передающим психиче­ские состояния субъекта. Субъект ставился, таким образом, в центр мира. Но сейчас Карнап понял, что ставить вопррс об объединении всех наук на базе такого, по сути дела, солипси-стского языка невозможно.

Тогда Карнап и Нейрат согласились с тем, что таким языком может быть физикалистский, или, как он был назван позже, «вещный» язык, то есть язык, на котором в науке и повседнев-

394

ной жизни мы говорим о физических вещах. Задача состояла в том, чтобы сформулировать правила такого языка и правила перевода на него предложений всех научных теорий.

«В наших дискуссиях в «Венском кружке», — писал Карнап, — мы пришли к мнению, что этот физикалистский язык есть основа языка всей науки, что он есть универсальный язык, охватывающий содержание всех других научных языков. Дру­гими словами, каждое предложение любой ветви научного язы­ка равносильно некоторому предложению физикалистского языка и может быть поэтому переведено на физикалистский язык без изменения его содержания. Д-р Нейрат, который в большой степени стимулировал соображения, ведущие к этому тезису, предложил назвать его тезисом физикализма» (31, 125).

Основанием для выбора такого языка в качестве языка объе­диненной науки, было то, что этот язык является 1) интерсен­суальным, 2) интерсубъективным, 3) универсальным.

Что это значит?

1. Предложения такого языка могут быть проверены посред­ством показаний различных чувств. Например, звуки могут быть преобразованы в какие-то графики, то есть стать видимыми. Следовательно, и предложения о звуках могут получить под­тверждения не только посредством слуха, но и посредством зрения.

2. Интерсубъективность физикалистского языка означает, что его предложения могут быть проверены различными субъ­ектами, а не только одним, и поэтому имеют значение для всех. Это ясно из того, что каждый данный субъект или индивидуум может установить с помощью эксперимента или наблюдения, при каких физических условиях различные другие субъекты реагируют одинаково посредством некоторых качественных протокольных предложений, таких, например, как «Я сейчас вижу зеленое такого-то оттенка».

Таким путем может быть установлено соответствие между каждой отдельной физической характеристикой, с одной сто­роны, с качественными характеристиками, содержащимися в протокольных предложениях различных субъектов, с другой. Благодаря этому, можно утверждать, что физические характе­ристики применяются интерсубъективно.

3. И наконец, универсальность физикалистского языка озна­чает, что каждое научно приемлемое предложение, исходящее

395

как из повседневного языка, так и из языка какой-либо науки, может быть переведено на этот язык. При таком переводе на физикалистский язык надо проводить различие между перево­дом на него протокольных предложений и других предложений естественных и общественных наук.

Утверждение о том, что протокольные предложения, в прин­ципе, переводимы на физикалистский язык, зависит от установ­ки так называемого «логического бихевиоризма». Он говорит о том, что предложения о ментальных (т.е. психических) явлениях (например, наблюдения, воспоминания, переживания, эмоции и та) обладают значением, которое может быть проверено ин­терсубъективно только в том случае, если они рассматриваются, как предложения, касающиеся телесных состояний и (или по­ведения данного индивида, например, остановка перед светофо­ром) таких, например, как состояние его нервной системы или его внешности и его движений, включая сюда и речь.

Перевод же непротокольных предложений требует еще до­полнительной операции, которую Карнап назвал редукцией. Она означает сведение предложений, содержание которых непос­редственно не поддается чувственной проверке, к предложени­ям, доступным такой эмпирической проверке.

Исходя из этой идеи объединения наук на базе физикалист-ского языка, логические позитивисты предприняли особое из­дание так называемой «Международной Энциклопедии Унифи­цированной Науки» с подзаголовком «Основание единства на­уки». Вышло несколько десятков выпусков этого издания. Но осуществить первоначальную идею, конечно, не удалось, и каж­дый автор писал, не думая ни о каком физикалистском языке; правда, многие развивали взгляды, близкие к позитивистским. В этой серии вышли, в частности, такие работы, как «Теория оценки» Джона Дьюи, «Основания теории знаков» Ч.Морриса и др.

Однако, и физикализм вызвал трудности. Если элементарные предложения говорят о физических событиях, то чем, спраши­вается, они отличаются от любых других предложений, которые тоже описывают физические явления? Принципиальную разни­цу между ними установить невозможно. А раз так, то элемен­тарные, «протокольные», предложения утрачивают свое приви­легированное положение; они становятся самыми обычными предложениями.