Материал: Zapadnaya_Filosofia_20_Veka__A_F_Zotov_-_Yu_K_Melvil

Московский Государственный университет им. М.В.Ломоносова ФИЛОСОФСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ

А.Ф.Зотов, Ю.К.Мельвиль

УЧЕБНОЕ ПОСОБИЕ

ББК 87.3

3-38

ЗАПАДНАЯ ФИЛОСОФИЯ XX ВЕКА Учебное пособие

Зотов А. Ф., Мельвиль Ю. К.

3-88 Западная философия XX века. Учебное пособие. — М.: «ПРОСПЕКТ», 1998.—432с.

ISBN 5-7986-0015-7

Настоящее издание предлагает читателям широкую панораму западной философии XX столетия. Оно дает представление о путях, особенностях и тенденциях развития философской мысли Запада, а также о некоторых главных персонажах, труды которых наиболее репрезентативны для понимания общей картины западной философии этого исторического периода.

Книга предназначена прежде всего для студентов, аспирантов и препо­давателей ВУЗов в качестве учебного пособия. Она также будет полезной для всех тех, кто интересуется западной философией и ее историей.

Лицензия ЛР № 065262 от 02.07.97.

Подписано в печать 29.12.97. Формат 60Х90'/₁₆.

Бумага офсетная. Печать офсетная. Печ. л. 27.

Тираж 5000 экз. Заказ № 1177.

ООО «Издательство ПРОСПЕКТ». 107005, Москва, Лефортовский пер., 12/50.

Отпечатано с готовых диапозитивов в ГПП «Печатный Двор»

Государственного комитета РФ по печати. 197110, Санкт-Петербург, Чкаловский пр., 15.

Предлагаемая вашему вниманию работа была подготовлена профес­сорами философского факультета МГУ, ведущими курс по истории сов­ременной зарубежной философии в качестве учебного пособия для студентов и аспирантов. Выполненная при поддержке Фонда Сороса, в рамках программы «Обновление гуманитарного образования в России», она была рекомендована в качестве учебного пособия для ВУЗов и издана чрезвычайно ограниченным тиражом в 1994 г., который был, в соответствии с правилами Фонда Сороса, бесплатным и полностью разослан по российским ВУЗам. Готовившееся массовое издание неод­нократно откладывалось в связи с кризисом нашей официальной изда­тельской системы. Поскольку потребность в таком издании не стала сегодня меньше (переводные издания, как правило, представляют собою скорее справочники, и потому дают весьма поверхностное пред­ставление о содержании философских концепций и тенденциях запад­ной философской мысли), автор счел полезным опубликовать этот текст без изменений.

Наиболее современные философы здесь еще не представлены — и не только потому, что с прошлого издания прошло три года, но в значительной мере потому, что прежде чем стать учебным предметом, философская концепция проходит стадию «адаптации», разносторон­него критического обсуждения, что, собственно, и позволяет сделать ее таким же учебным предметом, как и то, что прошло испытание време­нем. Однако автор этой книги и несколько его коллег готовят в насто­ящее время работу, которая будет включать и анализ самых новых философских идей Запада, что может стать дополнением к этому изданию.

Содержание этой книги — продукт совместной работы двух про­фессоров философского факультета. Один из них, бывший также учителем другого, Ю. К. Мельвиль, к сожалению, ушел из жизни неза­долго до того, как эта книга была закончена. Его перу, в основном, принадлежат разделы о реалистических течениях. Один из параграфов этого раздела, посвященный Дж. Сантаяне, подготовлен Т. Е. Епояном, последним из многочисленных аспирантов покойного.

Зотов А. Ф.

© А.Ф. Зотов, |Ю.К. Мельвиль] 1994

Isbn 5-7986-0015-7

ПРЕДИСЛОВИЕ

взором потомков как нечто совершенно им чуждое), то она все же становится более скрытой, более тонкой, чем «внутри» классической эпохи, или «внутри» другой, которая сменила классическую. На наш взгляд, не акцентируя внимания на про­цессе перемен, которые пришлись как раз на XIX столетие, трудно адекватно понять характеристики и смысл философии современной и современного типа философского мышления, каковые представляют собой не только множество людей и их идей, имевших место в определенном временном отрезке, а нечто гораздо более существенное, связанное в достаточно органическое культурное целое. Поэтому тема периодизации в истории философии не совпадает с задачей составления хроно­логии биографий философов и членения массива учебного ма­териала по семестрам.

Тема современной философии (или философии XX века) в учебном курсе истории философии представляет для россий­ского студента (ему мы адресуем нашу работу в первую оче­редь), а также для любого образованного человека русской культуры, наряду с очевидными трудностями освоения много­образия продуктов западного интеллектуального производства, еще одну, менее явную, но не менее существенную. Мы имеем в виду почти общее для занимающихся философией представ­ление о самодостаточности философских концепций, их (мни­мой) независимости от достижений, проблематики, методов, и даже языка предшествовавшей, классической философии и культуры вообще. Кажется, что после «коренных переворотов», провозглашаемых на рубеже XIX—XX столетий чуть ли не всеми философами, не принадлежащими к академическим структурам (сам же «коренной переворот» — коль скоро он, например, есть «переворачивание Гегеля с головы на ноги» — есть особая форма весьма жесткой преемственности), — при­ходит чуть ли не полное забвение предков; философия, в ее прежнем виде как бы не смогла пережить катаклизма револю­ционных преобразований, «старой философии», как писали классики марксизма, пришел конец.

Впрочем, это впечатление, которое могло бы вполне быть названо «обманчивым»: если преемственность сохраняется (ис­чезнуть она могла бы только с полным крахом всей европейской культуры, и культура эта предстала бы когда-нибудь перед

б

ВОПРОС О ПЕРИОДИЗАЦИИ

Делать вопрос о периодизации проблемой, конечно же, вовсе не обязательно, если рассматривать историю философии как изучение трудов философов в их хронологической последова­тельности. Разве что для удобства распределить действующих лиц по десятилетиям и столетиям...

Однако, поставив цель выявить закономерности историко-философского процесса и учитывая очевидную сегодня несо­стоятельность «кумулятивистских моделей» развития философ­ского знания, просто необходимо выделить в историко-фило­софском процессе, в этом потоке идей некоторые содержатель­ные единства, которые были относительно устойчивыми (напри­мер, «предметные поля» или «парадигмы», или «типы рациональ-ностей», или что-то в том же духе), а переход от одного единства к другому должен характеризоваться качественными изменени­ями, позволяющими провести между ними четкую границу.

Разумеется, попытка обнаружить в истории философии что-нибудь в этом роде может закончиться и тем, что никаких «точек перегиба» найти не удастся; или же, напротив, вся история философии окажется наполненной своеобразными «организма­ми» — концепциями, и эволюционный момент этой истории предстанет как пренебрежимо малый. Это, впрочем, тоже было

7

бы вполне позитивным результатом теоретической реконструк­ции истории философии.

Поскольку для обозначения периодов (как содержательных единств) философии нам все равно нужны хронологические «вехи» (хотя бы в роли «значков»), мы вынуждены использовать выражения, вроде «XIX столетие», « XX век»,«конец века» или его «начало», «рубеж столетий» и т.п., по возможности привя­зывая к этим хронологическим меткам существенные перемены или эпохальные события. При этом вполне может оказаться так, что определенное философское сочинение или основной массив произведений какого-либо философа, по сути совпадающее с тенденцией, «вышедшей на поверхность» в XX столетии, были написаны и даже опубликованы в XIX-м, но эти факты не должны нам мешать использовать хронологический язык именно для обозначения смысловых единиц истории философии, если мы согласны в принципе, что периодизация должна быть не столько формально корректной, сколько содержательно эффек­тивной. Такой подход, которого мы намерены придерживаться в дальнейшем, позволяет также избежать и погони за недости­жимым — стремления представить в учебном пособии всех без исключения персонажей истории философии, да к тому же еще «всесторонне». Мы, разумеется, представим только некоторых философов, и прежде всего через несколько принципиальных идей, используя прочее и прочих разве что для иллюстрации конкретной исторической контекстуальное™ представляемых идей и концепций. Стремлением хоть в какой-то мере компен­сировать неизбежную фактическую неполноту картины и об­легчить понимание главных историко-философских тенденций и перемен оправдано довольно обширное общее предисловие, касающееся предшествовавшего этапа истории философии, к содержательной части которого мы теперь и переходим.

С ЧЕГО НАЧИНАЛАСЬ СОВРЕМЕННАЯ ФИЛОСОФИЯ? ГЕГЕЛЬ И ПРОБЛЕМЫ МЕТАФИЗИКИ

Нужно ли доказывать, что уже сама гегелевская философия несла на себе явные признаки «перехода»? Его диалектический метод демонстрировал оппозицию прошлому, традиционному,

8

устремленному к устойчивости и постоянству, метафизическому способу мышления. Внутренние противоречия гегелевской фи­лософии (отнюдь не только те, которые сам он называл диалек­тическими!), и прежде всего противоречие между законченной «системой», построенной по единому плану сменяющих друг друга «триад» и «методом», устремленным на то, чтобы показать развитие, движение— более того, самодвижение (т.е. движение, в принципе бесконечное), могут быть представлены как симп­томы компромисса между все еще прочным и весьма уважае­мым старым и тем, что еще выглядит странным и непривычным для ума, но с чем уже приходится считаться и что следует так или иначе осваивать — так же, как дворянину с длиннейшей родословной приходится находить общий язык с промышленным магнатом, слабо помнящим имя своего деда совсем неблагород­ных кровей.

Вместе с тем гегелевское философское учение было офици­ально признанной, «академической», «профессорской» филосо­фией (наряду, разумеется, со всеми другими представителями традиции, которую Гегель завершал, и прежде всего с кантиан­ством, концепцией, которая, как мы увидим, сыграла весьма специфическую роль в процессе преодоления всей этой тради­ции, и прежде всего гегельянства).

Главная тематика классической философии, о которой здесь идет речь, — это тематика идеализма, комплекс вопросов о сущности и строении разума, который был одновременно и вопросом о сущности и строении мира. Мир в целом представал в этой конструкции как связная и рационально устроенная система, как нечто, связанное объективной логикой. В нововре­менной философии эту панлогистскую универсальную мировоз­зренческую конструкцию достроил доверху Г.Лейбниц своим «законом основания»: Nihil fit sine ratione (ничто не совершается без основания). Это положение в панлогистской картине мира, разумеется, равным образом касается и процесса рассуждения, и событий в остальном мире, который обычно называют «реаль­ным», в отличие от мира рассуждения. Немаловажно также и то, что такое основоположение «исключило» из мира случай (как минимум, в качестве самостоятельной его характеристики). Этот базисный принцип — универсальной мировой связи обос­нования и обоснованности — был господствующим и в естест-

9

вознании нового времени, «символом веры» которого стал ло­зунг: «Наука — враг случайностей». Причинная механика нью­тоновского образца превратилась в идеал всякого научного познания, претендовавшего на объективную истинность. Такое направление мысли внесло вклад и в понимание социальных процессов, где вера в универсальность обоснованности вырази­лась в теориях возникновения и функционирования общества (конечно же, «в принципе», идеальных общества и государства!) на основе некоторого набора разумных общеобязательных прин­ципов. Историческая случайность также исключалась тем или иным способом из числа базовых характеристик.

Знаменитый гегелевский тезис: «Все действительное разумно и все разумное действительно» не случайно был высказан в предисловии к его «Философии права». Примечательно и другое: в необычной для предшествовавших трудов Гегеля манере те­зисы, относящиеся к сфере права, оправдывались примерами-аналогиями из современного Гегелю естествознания; для «абсо­лютного» панлогистского идеализма дихотомия природного и социального, даже на манер неокантианский, была бы «нелогич­ной».

Этот внушительный итог развития нововременного идеализма (рационализма), его своеобразный катехизис, и стал объектом широкой критики (в основном выступавшей как «критика иде­ализма», хотя, по сути, речь шла как раз о рационалистском панлогизме, т.е. последовательно проведенном и на идеалисти­ческий манер истолкованном однозначном универсальном де­терминизме).

Разрушение старой мыслительной парадигмы начинается с разложения гегелевской философской школы на противоборст­вующие группы относительно «верного толкования» Учения. И опять же вполне понятно, почему спор сфокусировался на уже упомянутом тезисе о разумности всего действительного (и vice versa): является ли этот тезис лозунгом, написанным на знамени консерватизма, или же в нем была скрыта революция? Разу­меется, спор этот (в котором приняли участие и К. Маркс, и Л. Фейербах, и братья Бауэры, и «отец анархизма» М, Штирнер, и множество других философов вплоть до молодого В. Белин­ского) был мотивирован социальными переменами на европей-

10

ском континенте — ведь происходил он в 30—50-х гг., в период буржуазных революций. Но политические перемены были толь­ко компонентом сложного и глубокого преобразования в про­мышленности и науке, в ценностных ориентирах общества, во всем способе жизни европейского человека, в его видении мира и его самопонимании. Казалось бы, самоочевидно, что гегелев­ский тезис о разумности всего сущего абсолютно противоречит фактам и потому просто не должен был бы появиться: «нера­зумность» социальных и государственных институтов, не говоря уж о поведении множества людей, слишком упрямый факт. И тем не менее, тезис этот не только сформулирован, но и был практически общепризнанным — вопреки очевидности! Сам Гегель, отвергая упрек, в адрес его «философии истории», что она-де не соответствует фактам, говорит: «тем хуже для фак­тов!» Заметим, что так же точно относились к «эмпирическим фактам» ученые всех специальностей, в том числе так называ­емые естествоиспытатели: они либо игнорировали «неудобные» факты (т.е. такие, коих «не должно быть» с точки зрения их теорий, хрестоматийный пример: непризнание французскими академиками существования «небесных камней»— метеоритов), либо подгоняли факты под свои теоретические конструкции посредством сложной зачастую процедуры интерпретаций. Не будем, однако, забывать и о том, что такой подход оправдал себя во множестве случаев предсказания «скрытых причин», вполне корректно исключавших видимое несоответствие на­блюдаемого и теории: напомним хотя бы факт «открытия на кончике пера » дотоле неизвестных планет Солнечной системы, отталкиваясь от «возмущений» в кеплеровских орбитах извест­ных планет. Что касается человеческой жизни, того, что теперь мы называем «историей», совокупности событий, которые слу­чаются с людьми — то она либо не интересовала мыслителей (в ином качестве, нежели множества поучительных и назида­тельных примеров — античная традиция), либо трактовалась как «переходное состояние» испытания, подготовки людей к Страшному суду и вступлению в Царство Божие (христианская традиция). Гегелевская история — конечно же, сфера осущест­вленной логики, поскольку она призвана была дать картину истинной истории, т.е. исторического действия Духа, которое

1 1

есть царство обоснованного. Чувственная данность историче­ской конкретики у Гегеля опосредуется всеобщим, т.е. на осо­бый манер «перешагивается» метафизиком, исследующим сущ­ность: наука истории в таком случае есть часть метафизики. В духе такого подхода единичное событие как таковое «неинте­ресно», поскольку оно еще не относится к области «действи­тельного» (не забудем о принципе тождества действительного с разумным!) — ведь его могло и не быть. А поскольку именно бытие, в традиции европейской философии (включающей Пла­тона, Аристотеля, Св.Фому, Декарта, Лейбница, Канта и Гегеля) является предметом метафизики, то возможность чего-либо «не быть» уже означает оправданность исключения этого «чего-то» из области внимания ученого.

Существование, наличное бытие, действительность — все это, с позиций панлогистского идеализма, определения бытия «как такового», т.е. понятия бытия; они поэтому не что иное, как категории. Наличное бытие — это бытие, определенное по качеству, существование — это бытие, определенное своим основанием (обоснованное бытие); действительность — это бы­тие, определенное его сущностью («существенное существова­ние»). Ключевое положение «бытия» в системе категорий, ко­торая в своей совокупности представляла, в учении рационали­стического идеализма, главные черты «картины мира», предоп­ределило тот факт, что первостепенным по важности стал воп­рос о смысле этого ключевого понятия, а затем — и о содер­жании других, связанных с ним. На этой фазе мировоззренче­ских трансформаций категориальный аппарат философии оста­ется, в основном, прежним, во всяком случае «внешне», в его словесной форме: «словарь» философов, отвергавших предше­ствовавшую метафизику, не менялся. Правда, толкование «слов» делается иным, а некоторые традиционные отношения между «категориями» превращаются в свое зеркальное отражение, или «переворачиваются». Поскольку критике подвергается прежде всего панлогистская «стратегия» прежнего философского мыш­ления, то и переосмыслению в первую очередь подвергается отношение между Бытием и Мышлением, каковое теперь расценивается как содержание «основного вопроса филосо­фии».

12

«КРИТИКА ИДЕАЛИЗМА»: ВОПРОС О ПОНЯТИЯХ

Общим местом всякой критики идеализма классического (т.е. гегелевского) образца в постклассической (послегегелев-ской) философии было требование отказаться от «игры поняти­ями», от конструирования «систем», которые «не соответствуют опыту» (аргумент, который столь легко отводил Гегель, теперь уже воспринимается как один из решающих и совершенно неотразимый!) Радикализм этого требования, конечно, имел раз­личные степени. Так, один из первых критиков гегелевской «Системы», В. Гумбольдт, выступая против «чисто логической» дедукции понятий, не был склонен и безоглядно доверяться опыту, ограничивать научное исследование только наблюдением, экспериментированием и классификацией фактов в виде более или менее упорядоченных коллекций (напомним, что синхронно с механистическим теоретическим естествознанием и его мате­риальным воплощением в технической механике существовала и развивалась — еще с предшествующего столетия! — эмпири­ческая практика естествоиспытателей, ставивших, любопытства ради, хитрые опыты и собиравших разнообразные коллекции; аналогом, в некотором смысле «заместителем теорий» здесь выступала классификация; растений, минералов, животных, ко­торые, кстати, тоже назывались «системами»).

Вряд ли случаен проснувшийся у многих философов этой эпохи интерес к Канту: этот предшественник Гегеля как бы загодя заготовил принципиальную платформу критики неуме­ренных претензий логической «Системы» на адекватное пред­ставление мира , как он есть «сам по себе». На Канта, как философского авторитета, опирается и Гумбольдт в его критике панлогизма. Солидаризируясь с кантовской идеей активности познающего сознания, он развертывает следующую схему кри­тики идеализма: понятию «абсолютного Субъекта» идеалистиче­ской философской системы Гегеля в европейской метафизиче­ской традиции соответствует понятие «субстанции», т.е. такого сущего, которое не требует, в качестве условия своего суще­ствования, никакого другого сущего. В русле этой традиции субстанция предстает в свою очередь в образе понятия мира у древних греков (в двойственном смысле «фюзиса» и «космоса»), а затем в образе христианского Бога. Оба эти понятия (Мира и

13

Бога) Гегель «синтезировал» в понятие Абсолютного субъекта, освободив по ходу дела категорию субъекта от субстанциона-листской базы: теперь субъект — как раньше только субстан­ция! — не нуждается для своего существования в чем-то ином, т.е. может не иметь основания.

Высшим основоположением метафизики, перешедшей на та­кой уровень, представляется картезианский принцип Cogito ergo sum — субъект, перманентно становящийся объектом в процес­се самопознания, делается «стержнем» любой системы знания, элементы которой связаны отношением обоснования — и в философии, и в науке. То, что действительно, что есть, обос­новывается в процессе опосредования субъекта субстанцией, которую Гегель называет Духом. Этот процесс — то, что совер­шается на основе мысли, в которой смысл бытия достигает полного воплощения, сознается с очевидностью. Поэтому-то в качестве высшего, вполне обоснованного (в указанном выше смысле «базисной» самообоснованности) знания о мире высту­пает именно философия!

Этот последний тезис — что философия может быть постро­ена как окончательно обоснованная наука о Духе как сущности мира, Гумбольдт оспаривает. Он считает, что процесс самообос­нования развертывается в сфере языка, изначального посредни­ка между субъектом и объектом, между человеком, миром и Богом. Поэтому исконное пространство «философствования» — языковые конструкции, связывающие человека с его жизнью. «Безъязыковую» область (так сказать, чисто физическую реаль­ность) как таковую мышление охватить не может (по тем же, по сути, соображениям, по которым кантовский рассудок не может познать вещей-в-себе). Поэтому философия есть мета­физика, и вовсе не на основе «чистых понятий», вроде «бытия», «действительности» и т.п., а на языковой основе. Последняя выступает как интерпретация, толкование связей между оче­ловеченной природой и языком: это рефлексия говорения, про­цесса опосредования в живом языке, меняющей связи «чело­века» с «миром». По этой причине философия не может быть Системой и определять все науки согласно универсальному «Методу»; смыслы понятий меняются, поскольку слова языка «открыты» в пространстве опыта. И вот, пожалуй, самое главное: то, что действительно существует как «действительное», это