Материал: Zapadnaya_Filosofia_20_Veka__A_F_Zotov_-_Yu_K_Melvil

Дадим тем, кто работает в любой специальной области ис­следования, свободу употреблять любую форму выражения, которая покажется им полезной; работа в этой области рано или поздно приведет к устранению тех форм, которые не имеют никакой полезной функции. Будем осторожны в утверждениях и критичны в их исследовании, но будем терпимы в допущении языковых форм» (17, 319, 320).

406

Отсюда следует, что можно пользоваться вещным языком, но не надо верить в реальность вещей. Можно пользоваться языком абстрактных объектов, но считать, что это делается только для удобства, для лучшей ориентации в мире чувствен­ного опыта.

Такова неопозитивистская точка зрения на вопрос, совер­шенно ясный для повседневного сознания, для здравого смысла, но с давних пор превратившийся в одну из назойливых проблем философии. Что можно сказать о ней?

Некоторые рационалистически увлеченные философы стре­мились доказать все. Им мало было того, что они дышат возду­хом и пьют воду, им нужно было еще логически доказать, что обе эти стихии существуют реально, объективно. Ведь бывает же так, что чувства нас обманывают, так, может быть, и в данном случае мы тоже заблуждаемся?

Утверждение логоса (Ао)СО) человеческой духовной жизни было величайшим завоеванием культуры, позволившим харак­теризовать человека как homo sapiens, как человека разумного. По свойственной человеку склонности к преувеличениям, эта характеристика легко была абсолютизирована, а живой человек, тысячами чувственных нитей связанный с природой, превратил­ся чуть ли не в логическую мыслящую машину, которой для всего требовалось доказательство. В том числе и для... сущест­вования физического мира, независимого от человека и его сознания.

Как будто именно такой мир воплощал в себе высшую цен­ность!

Для таких философов главное состояло в том, чтобы логиче­ски утвердить объективную реальность мира и способность человека достигать абсолютно истинного знания этого мира, тем самым превращая и его в абсолют.

В течение долгого времени этот идеал манил философов, да и сейчас еще манит некоторых из них, приобретая моральный (а тем самым и социальный) характер, становясь их заветной целью.

Так было, и бессмысленно было бы выносить осуждение этому взгляду или высказывать свои восторги по поводу этого. Это факт нашей человеческой истории, и надо просто принять этот факт.

Но сознание человека многозначно. И не все стремились к одному и тому же совершенству.

407

Другая позиция довольствовалась тем, что открывалось че­ловеку в его чувственном опыте, в его физической жизни, в мире его чувств. С этой точки зрения, объективное существо­вание мира не требовало каких-то доказательств, а сами разго­воры о них казались ненужными и абсурдными.

Логика, ratio, λαγοσ все эти великие способности человека должны были направляться на достижение более гармоническо­го взаимоотношения с данным нам физическим миром, в кото­ром мы живем, для получения надежных знаний о нем и спо­собности предвидения.

Развитие этой точки зрения происходило по многим направ­лениям. Одно из них привело к убеждению в беспредметности и бессмысленности споров о материальности или идеальности, об объективности или субъективности мира, о признании или отрицании его реальности.

Будучи внутренне убежденными в значимости этой противо­положности и, в это же время, в ее принципиальной непреодо­лимости, сторонники этой позиции предложили промежуточную точку зрения: «Говорите о мире на любом языке, свободно пользуйтесь им, но помните об условности и необязательном характере каждого из них».

Говорите на языке наиболее близком вам по духу, но следите за тем, чтобы соблюдать последовательность, не допуская эле­ментарных логических ошибок, и за тем, чтобы ваши высказы­вания и утверждения не противоречили опыту. Жизнь от этого не пострадает.

Такова вполне возможная позиция. Правда, против нее мож­но выдвинуть то возражение, что человек, который поддается подобному стилю рассуждения (и мышления), говоря словами Витгенштейна, не будет чувствовать, что его учат философии. Это, пожалуй, будет самым сильным возражением.

Обсуждение этой проблемы не закончилось на Карнапе. Сейчас мы увидим, как ее пытался решить поздний Витгенштейн.

В дальнейшей эволюции неопозитивизма огромную роль сыг­рали идеи позднего Витгенштейна, изложенные главным обра­зом в посмертно изданном произведении «Философские иссле­дования» (1953), в работе «О достоверности» и остальных его трудах, которые все еще продолжают публиковаться.

408

§5. Идеи позднего витгенштейна

Опубликовав «Трактат», Витгенштейн полагал, что в нем даны окончательные решения всех рассмотренных вопросов. Фило­софские суждения были объявлены бессмысленными, и судьба философии была решена раз и навсегда. Поэтому Витгенштейн бросил занятия философией и в 1920—1926 гг. работал ди­ректором средней школы, потом помощником садовника в од­ном монастыре и т.д. Все же с философией он не порывал полностью, встречался с М.Шликом и был в курсе дискуссий, происходивших в «Венском кружке». В 1928 г. у него вновь возник интерес к философии, который привел его в Кембридж, где он и остался до конца своей жизни.

Хотя после опубликования «Трактата» Витгенштейн мало об­ращался к его идеям, он знал о тех трудностях, с которыми столкнулись логические позитивисты, воспринявшие многие из этих идей.

Постепенно Витгенштейн стал приходить к выводу об оши­бочности важнейших фундаментальных положений «Трактата» и отказался от них. Процесс формирования новых взглядов Витгенштейна был сложным и длительным. О нем свидетельст­вуют его многочисленные рукописи и заметки, в частности, «Философские заметки», «Заметки об основаниях математики», «О достоверности» и ряд других рукописей. «Философские исследования» — наиболее законченное произведение, в зна­чительной части излагают взгляды, представляющие собой по­ворот на 180 градусов от идей «Трактата».

Правда, можно сказать, что основная позиция Витгенштейна осталась прежней. Имеется в виду его позитивизм в той спе­цифической форме, которая была придана ему в «Трактате»: философия рассматривалась, как деятельность, направленная на анализ языка, а философские проблемы рассматривались как языковые проблемы.

Но в этих рамках взгляды Витгенштейна изменились ради­кально. Прежде всего, он отказался от концепции «логического атомизма». Логический атомизм предполагал: 1. Своеобразную структуру мира. 2. Наличие идеального языка, структура кото­рого в точности изображала структуру мира.

Согласно логическому атомизму, мир должен был представлять собой совокупность абсолютно простых единиц или объектов

409

и атомарных фактов, состоящих из этих простых объектов. Что касается языка, то каждое слово в предложении должно было соответствовать некоторой неделимой единице в мире, а ато­марные факты должны были с абсолютной точностью отобра­жаться в элементарных предложениях.

Но уже было показано, что элементарные предложения было невозможно найти, точно так же, как и абсолютно простые объекты, в самой действительности.

В «Философских исследованиях» Витгенштейн должен был признать, что абсолютно простого нигде нельзя встретить, что говорить о «простом» можно лишь в относительном смысле. Говоря о простом, нужно всегда указывать, по отношению к чему берется это простое. Простое всегда относительно и за­висит от условий, от контекста. Говорить об абсолютно простом — бессмысленно.

Логический атомизм исходил из того, что предложения идеального языка должны с абсолютной точностью изображать действительность, а слова обозначать соответствующие объек­ты. Поэтому значением предложения считалось то, что оно изображает, т.е. какое-то положение дел, а значением слова — обозначаемый объект.

Когда Витгенштейн, вслед за Расселом, принял концепцию идеального языка, он не имел в виду конструировать искусст­венный язык, который находился как бы по ту сторону обычного разговорного языка. Скорее, он хотел вскрыть наиболее глубо­кую структуру действительного языка, представить ее в абст­рактном и чистом виде и тем самым объяснить, каким образом наш обычный язык может быть в какой-то степени пригодным для познания мира. Идеальный язык это не другой язык наряду с обычным, но скорее идеальная модель его.

Более глубокое изучение вопроса заставило Витгенштейна отказаться от понятия об идеальном языке вообще. Согласно его первоначальному взгляду, слова должны были обозначать различные объекты, а предложения, составленные из слов, описывать или изображать факты или положение дел. Но ока­залось, что далеко не все слова обозначают какие-то объекты, и тем более не все предложения описывают факты. Существуют вопросительные предложения, приказы, условные предложения и та· которые выполняют самые различные функции. Оказа-

410

лось, что отдельное слово вовсе не обязательно должно обоз­начать один и тот же объект, что оно может иметь много значений, определяемых контекстом. Конечно, все это — до­статочно хорошо известные вещи, но Витгенштейн увидел в них философский смысл лишь после того, как освободился от чар логического атомизма.

Тогда ему стало ясно, что «идеальный язык», как он мыслился в логическом атомизме, не только упрощает, но и настолько извращает природу и функцию действительного языка, что не может служить даже его абстрактной моделью. Сама идея идеального языка была теперь отброшена Витгенштейном. Вме­сте с нею было оставлено и сведение значения к объекту.

Теперь Витгенштейн предлагает перестать конструировать идеальный язык, а вместо этого заняться анализом обычного разговорного языка. Это изменение привело к новому понима­нию значения слов и выражений (высказываний) и к новому пониманию задач философии.

Как же теперь понимается Витгенштейном значение? Главный пункт его новой теории значения состоит в том, что значение слова не есть какой-либо объект, который слово обоз­начает или представляет. Конечно, некоторые слова действи­тельно представляют объекты, например, имена собственные. Но это частный случай, и способность представлять или обоз­начать объекты не может быть приписана всем словам. Да и в этом частном случае значение слова не есть непосредственно его объект, но конвенционально или стихийно сообща установ­ленная способность обозначать определенные объекты.

Но если значение — это не объект, то как же нам узнать, что это такое? Здесь Витгенштейн рекомендует рассмотреть вопрос о значении, каким он встает вне всякой философии. Если раньше философия для него представляла собой достаточно специфическую деятельность, и ее проблемы были или могли быть не связаны с жизнью, то сейчас Витгенштейн обращается к самой человеческой жизни и к языку, которым люди пользу­ются независимо от какой-либо философии.

Кстати, это обращение, эта перемена точки зрения в анало­гичном направлении произошла намного раньше с Гуссерлем.

Вопрос «Что такое значение?» — это типично философский вопрос, но, полагает Витгенштейн, он может быть задан и независимо от всякой философии.

411

Когда ребенок учится говорить, когда человек изучает ино­странный язык, им обязательно приходится объяснять значение каждого слова, и они должны понимать эти значения, чтобы уметь говорить на данном языке.

Сказать, что человек знает значение слова — это сказать, что он умеет пользоваться этим словом, что ему известны общепринятые правила его употребления, то есть, что он знает, когда, в каких случаях, для какой цели это слово употребляется.

Отсюда следует, что говорить о значении слова (или выра­жения), значит говорить о способе его употребления в языке. «Значение слова есть его употребление в языке» — вот основ­ной тезис новой теории значения Витгенштейна.

Но оказывается, что способов, которыми употребляется сло­во, может быть несметное множество. При этом никакой от­дельный способ не является привилегированным в смысле оп­ределения значения. Никакое словоупотребление не может счи-гаться основным или наиболее простым.

Возьмем слово «ходить». Каких только употреблений мы не \аем этому слову: я хожу в университет, автобусы ходят редко, тсы ходят точно, ходят слухи о постройке нового здания, содите с туза пик и т.д. и т.п.

Больше того, не только слово с таким широким диапазоном, ;ак «ходить» употребляется по-разному, но то же относится к :ловам как будто гораздо более определенным. Например, слово знать». Совершенно очевидно, что в таких предложениях, как:

«Коля знает таблицу умножения» (1)

«Я знаю Петра Ивановича» (2)

«Она знала лучшие дни» (3)

«Ваня знает, что Маша его не любит» (4) и т.д.

слово «знает» имеет весьма различные значения, служит для азных целей. Когда мы высказываем предложение (2), то мы отим сказать словом «знать» нечто иное, чем в предложении }), наши цели различны.

В каждом случае слово «ходить» или «знать» имеет различное азначение, подобно тому, как имеют различное назначение нструменты, которыми пользуются для той или иной цели. И dt Витгенштейн полагает, что слова — это наши инструменты, [оскольку словами пользуются в контексте, в какой-то языко-ой системе, специфические правила которой определяют упот-

412

ребления слов, Витгенштейн вводит другое сравнение, именно сравнение с игрой. Так, например, мячом пользуются по-разному в футболе, баскетболе, волейболе, ватерполо и других играх с

мячом.

Может быть, зта аналогия дала Витгенштейну основание или повод назвать употребление слов в языке своего рода игрой, лингвистической игрой. Витгенштейн имеет в виду определен­ный тип употребления слов, подчиняющийся некоторым обще­принятым правилам, подобным правилам той или иной игры. С этой точки зрения, слова имеют значения только тогда, когда они, так сказать, находятся в игре. Каждая игра, по Витген­штейну, представляет собой некоторую форму жизни, особый способ человеческой деятельности и коммуникации: она имеет свои правила и они-то определяют значение слова.

Поскольку язык рассматривается как знаковая система, к нему возможен троякий подход. Он был сформулирован Ч.Мор­рисом в его «Основах теории знаков» (52).

Семантика — отношение знака к объекту — рассматривается в «Трактате».

Синтаксис — отношение знака к знаку — См. Р. Карнап. «Логический синтаксис языка».

Прагматика — отношение человека к знаку — составляет главный предмет книги «Философские исследования».

Отношение человека к знаку, употребление знаков — это сложный процесс, включающий интересы, поведение, различ­ные позиции, интонации, установки и т.д.

Может показаться, что если взять различные способы упот­ребления слова, то можно выделить в них какой-то общий элемент, какое-то основное употребление, а следовательно, и значение. Против этого Витгенштейн решительно возражает.

«Вместо того, чтобы создавать нечто общее всему тому, что мы называем языком, я говорю, что эти явления не имеют ничего такого общего, что позволило бы употреблять одно и то же слово для всех, — но что все они относятся друг к другу многими различными способами. И именно благодаря этому отношению или этим отношениям, мы называем их все «языком» (65, §65).

Витгенштейн поясняет свою мысль на примере со словом «игра». «Рассмотрите, например, процедуры, которые мы назы­ваем играми. Я имею в виду настольные игры, карточные игры,

413

гры в мяч, Олимпийские игры и тому подобное. Что общего сть у них у всех? Не говорите: "У них должно быть что-то бщее, иначе они не назывались бы "играми", — но посмотрите, сть что-либо общее им всем. Потому что, если вы посмотрите а них, вы увидите не что-то общее им всем, но отношение одства, целую серию сходств. Повторяю, не думайте, а по­дотрите!» (81, §66).

Может показаться, что в играх есть что-то общее, например, оревнование, выигрыш и проигрыш. Для многих игр это спра-едливо. Но далеко не для всех. Достаточно сравнить такие гры, как «Аочки-матери», «пятнашки», пясьянс, бильбоке и *·Α·

Что это — развлечение? Часто, да. Но когда играют профес-иональные команды в футбол, то это дл* них совсем не раз-лечение. А разве матч на первенство мира по шахматам или о боксу может быть назван развлечением?

Витгенштейн говорит, что между играми имеются как бы семейные сходства», которые можно наблюдать у членов одной емьи. Например, у брата нос, как у отца, у дочери глаза отца, о волосы, как у матери. Другой брат чем-то похож на сестру, [ными словами, игры образуют своеобразную семью. То, что очет сказать Витгенштейн, можно наглядно представить в виде жой таблицы, где буквами обозначены характерные признаки аждой игры.

Здесь видно, что две игры, скажем, первая и вторая, имеют ежду собой нечто общее, именно элемент А. Третья игра имеет бщее с первой, четвертая имеет общее с первой, но ничего с эетьей и т.д. Таким образом, Витгенштейн полагает, что отве­ть на вопрос, что такое «игра», каково значение слова «игра», чачит просто посмотреть и описать игры.

Это весьма интересная теория, проливающая некоторый свет а природу значения. Бесспорно, что она представляет собой екоторую альтернативу классической теории абстракции, как ^делению общего. Правда, кажется, нет еще работ, которые сследовали бы концепцию Витгенштейна с этой точки зрения.