Материал: Zapadnaya_Filosofia_20_Veka__A_F_Zotov_-_Yu_K_Melvil

14

индивидуальность (но не Разум!), единичное индивидуальных объектов и природных ситуаций, событий истории, речи; все это и есть тот «мир», который не нуждается в основании для того, чтобы быть!

Мир этот просто есть, и он первичен потому, что безусловен, потому, что не нуждается в рациональном обосновании.

Итак, действительность, с этой новой для европейского фи­лософа XIX столетия точки зрения, не «всеобща» — она, на­против, индивидуальна. И эта действительность, действитель­ность индивидуального, повторяем, рационально невыводима, она не может быть рационально обоснована и в таком обосно­вании не нуждается!

Впрочем, в трактовке «субстанций» действительности, если так позволительно сказать, критики гегелевской панлогистской философии отличаются друг от друга довольно сильно: более того , на примат индивидуального единичного перед всеобщим (а ведь это изменение обстановки и было, в самом деле, «пе­реворачиванием с головы на ноги» гегелевской философской конструкции) внимание особо не акцентируется. Зато много говорится о том, что ставится на место гегелевского Абсолют­ного, самого себя мыслящего Духа! У Шопенгауэра это «воля», у Маркса — «труд», у Фейербаха — человеческая чувствен­ность. Однако, С.Кьеркегор совершает отмеченное выше «пе­реворачивание» базисного логического (онтологического) отно­шения весьма радикально, трактуя в качестве базисного «начала» просто-существование (экзистенцию), представляющее собою аналог species традиционных онтологии средневековья. Без осо­бого преувеличения можно сказать, что мерой оппозиции пред­ставителей «философской критики» гегелевскому панлогизму является степень иррациональности бытия, принимаемая в но­вую картину мира. И в этом плане предтеча экзистенциализма С.Кьеркегор был наиболее «продвинутым». Его «экзистенция» противопоставлена традиционной для метафизики оппозиции «сущность — существование» и предстает как попытка освоить, сделать мыслимым неуловимое «вот-это-здесь», принимаемое как фундаментальный факт действительности. Разумеется, ос­воение такого материала сознанием — вовсе не «отражение»: последнее неизбежно преобразует индивидуальный факт дей­ствительности в «пример» понятия или закона. Постижение

15

индивидуального — это скорее «вживание» в материал, или его переживание, здесь расплывается граница между Я и Оно. Такая установка характерна для герменевтики, ставшей самостоятель­ным философским течением в XX веке — но «герменевтические моменты» наличествуют, например, у Шопенгауэра в его «воле к жизни», у Шеллинга в его концепции «позитивного» (проти­вопоставленной гегелевскому «негативному», означавшему в он­тологии последнего «темное» для разума, событие в его мимо­летности), о котором говорят миф и откровение.

Вывод для философии, следующий из этого антигегелевского восстания философов, весьма серьезен: «метафизика» неспо-собна-де к самообоснованию, философия получает право на существование вследствие герменевтической связи с «налич­ной» действительностью и (особый случай такой связи) воспри­нимая содержание свое у мифа и религиозно-исторического предания. Таковы истоки шеллингианской попытки достичь «не­гегелевского» синтеза религии с философией.

Шеллингианская программа реформирования философии противостоит другой, представленной Л.Фейербахом, К.Марк­сом и С.Кьеркегором. Философы эти весьма различны меж собой; сходство между ними (если не считать самой антигегель­янской установки) — негативное отношение к идущей от гре­ческой философии метафизике европейского христианства. Ес­ли для Шопенгауэра, Гумбольдта и Шеллинга метафизика эта (как и гегелевская философия) — скорее, ошибка теоретиче­ского мышления, которую следует исправить, то для Маркса и Фейербаха она представляется как отчужденный образ челове­ка, искажение его действительной, т.е. практической, жизни. Согласно Фейербаху, в концепции Гегеля совершилось — если говорить о понятийном, языковом содержании — смешение субъекта с предикатом (подлежащего со сказуемым): Абсолют у Гегеля определяет весь ряд логических категорий, к тому же трактуемых «содержательно». Что это, как не превращение «подлинного» отношения познания, когда субъект определяется посредством перечисления его предикатов, в противополож­ное?! Поэтому мы получим истинную картину, «перевернув» гегелевскую философскую конструкцию, чем и был занят Фей­ербах; увидев в гегелевском Абсолюте христианского Бога, он отыскивает его «предикаты» в «действительности», которую он

16

понимает как реальную жизнь человека; и потому Бог (а за ним и философский Абсолют) предстают как гипостазированный образ человека. В том же направлении двигался Маркс, деду­цируя уже не Бытие из Сознания, как это делал Гегель, а сознание из бытия; и Кьеркегор, отдавший Единичному приори­тет перед Всеобщим и экзистенции перед Системой.

Итак, перед нами, во всех этих случаях, говоря терминами школьного марксизма, «коренной переворот в философии»? Такой вывод был бы, однако, недостаточно корректен. Перево­рот — да! Гегелевское базисное отношение «духа к природе» перевернуто в противоположное. Но это — его, гегелевского тезиса, противоположность! Само отношение сознания и бытия, духа и природы, Бога и человека, Всеобщего и единичного сохраняется как базисное; главные философские категории (по сути дела, весь «язык», весь словарь философии) сохраняются. Но это значит, что и тематика, и предметная область традици­онной философии остаются неприкосновенными — предлагают­ся лишь другие решения тех же вопросов. Если основной вопрос философии, как и прежде — отношнние Духа к Природе, то и философия, в ее отношении к наукам о природе («физике» в широком смысле) — это «метафизика»! Разумеется, здесь речь идет о тенденции. «Размещенные» в ее русле разные философ­ские концепции могут отходить от фарватерной линии тенден­ции довольно далеко, создавая «на периферии» даже собствен­ный нетрадиционный словарь и несколько меняя контуры пред­мета философии. Так, уже у Кьеркегора тема отношения созна­ния к бытию (и вместе с нею оппозиция Кьеркегора Гегелю) часто отодвигаются на периферию внимания, язык становится образным до непозволительного с точки зрения философской классики, а представление позиции с большой натяжкой может быть названо доказательством, не говоря уж о системе доказа­тельств. Тем не менее, стремление строить «картины мира», в целости или частично, сохраняется и в критической философии — например, в попытках создавать философские концепции по образцу классических естественнонаучных теорий, претендо­вавших на постижение сущности, а не только на систематизацию эмпирического материала. В этом плане показательна социоло­гия, как она представлена в трудах Маркса и Конта. Фундамен­тальный тезис марксова понимания социальных процессов —

17

общественное бытие является определяющим в отношении об­щественного сознания — частный случай, хотя и противополож­ной гегелевской, но далеко не «опытной», вполне даже «мета­физической» установки на примат Бытия в отношении Сознания — ведь оба полюса этой оппозиции представляют собой кате­гории. Бытие предстает как «основание» («базис» — в привыч­ной марксистской терминологии) конструкций сознания, а само отношение между ними как отношение обоснования, вполне аналогичное, до тождественности, причинному (каузальному) отношению.

Важное различие между марксизмом и позитивизмом кон-товского образца состояло в том, что в принципе (хотя вовсе не всегда в реальности философских сочинений) позитивизм придерживался трактовки научных законов как вида «научных фактов», отличных от прочих только большей степенью общно­сти, a отнюдь не особым онтологическим статусом. Оппозиция Абсолютного и Относительного, представленная в классическом идеализме, отдававшем безусловно онтологический примат Аб­солютному и готового признать Относительное разве что в качестве опосредованного Всеобщего, в позитивизме оказалась исключенной, растворенной в «материи фактов».Положительная наука об обществе — тоже наука о действительном, которое трактуется как «явления» без «вещи-в-себе», или «субстанции», или «абсолютного субъекта». Марксизм не шел так далеко в его оппозиции классическим онтологиям: в лице своих основопо­ложников он признавал объективное общее начало, лежащее в основании социальных явлении (эмпирических фактов обще­ственной жизни), усматривая его в «способе производства ма­териальных благ», в классах и классовых отношениях; в языке марксистов обычны такие выражения, как «классовое сознание» или « классовые предрассудки», которые не просто обозначают некоторую группу эмпирических фактов, а претендуют на вы­ражение сущности этих фактов, т.е. на более глубокое, «транс­фактичное» представление реальности.

Конт формулирует в качестве базового принципа позитивиз­ма тезис об относительности всех явлений к чувственным вос­приятиям, которые в свою очередь относительны; его последо­ватель Милль менее радикален: он формулирует «принцип осоз­нанности» как позитивистский «заместитель» «метафизическо-

18

го» закона достаточного основания (этот миллевский принцип гласит, что все действительное должно быть подчинено условию быть сознанным). Но даже в своих нередких колебаниях в сторону материалистической «метафизики» позитивизм не шел дальше определения материи как постоянной возможности ощу­щений, что, конечно же, не подрывает основного тезиса об относительном характере «фактов», которые и есть «мир» или «реальность».

Определенную оппозицию позитивизму (англо-французскому течению в европейской философии) составило немецкое нео­кантианство (Ланге, Либман, Коген). Оно было ядром «теоре­тико-познавательного идеализма», своеобразного компромисса между классическим «абсолютным» идеализмом и позицией его критиков, признававших приоритетность единичного и относи­тельного. Областью такого компромисса стала сфера знания, а его осуществлением — разные варианты обновленного наукоу-чения. Отношение обоснования здесь принципиально важно, но именно для научных теорий, каковые отнюдь не совпадают с «самой действительностью». Научный разум неокантианцев — это вовсе не Абсолютный дух! Однако такая установка порож­дает специфическую «кантианскую» проблему: как же возмож­но опытное естествознание в форме науки? Или, другими сло­вами, как сознаются нами явления действительности? Этой теме посвящено учение неокантианства о предмете познания, в ко­тором исследуется конструктивная деятельность сознания, ра­зума — в первую очередь в области исторической науки (ко­торая, заметим, только еще складывалась в качестве науки, отличной от жизнеописания, с одной стороны, и от философии истории на гегелевский манер, с другой). Как раз в оппозиции последней (как аспекту философского панлогизма) неокантиан­цы развернули «критику исторического разума», представив, в итоге, принципы конструирования научных объектов истории («индивидуализирующая абстракция»).

Наибольшие успехи в области, говоря современным языком, методологии истории были достигнуты, правда, на периферии неокантианства, исследователем, не принадлежавшим к баден-ской неокантианской школе, занятой «науками о духе», — В, Дильтеем. Он дискутирует с представителями так называемой «исторической» школы (Нибур, Савиньи, Дройзен), упрекая их

19

в отсутствии в их представлениях об историческом процессе логического опосредования существования понятием. Без такого опосредования, по его мнению, история либо становится «логи­кой» (исторического процесса, т.е. метафизикой истории), либо рассыпается в пыль индивидуальных фактов. По Дильтею же, бытие истории (или — бытие человека в истории) включает опыт ино-бытия: в противном случае не было бы «событий», т.е. некоего чувства «совместности» в бытии, объединения «себя» и «иного», и процессуальное™, исторической преемственности, исторического времени.

Дильтей, конечно же, не солидарен с Гегелем, у которого «логическое опосредование» исторической фактичности пода­вило самое фактичность, превратив историческое знание фактов в философию истории, весьма произвольно обращавшуюся с фактами. Дильтей подчеркивал, что история сознается иначе, чем природа (вспомним о двух методах образования понятий — для «наук о духе» и для «наук о природе»— у неокантианцев!); историческая действительность «сопротивляется» стандартному для естествознания освоению в понятиях (это, кстати, «через силу» признавал и Гегель, поскольку у него переход от Логики к Философии истории происходит «без основания»). На этом «сопротивлении » акцентировала внимание и «историческая шко­ла»: по мнению ее представителей, невозможно говорить о рациональном постижении исторической событийности и исто­рического процесса; если держаться исторических фактов, их придется признать — хотя бы частично — «непонятными», по­скольку исторический прцесс полон случайностей (т.е. событий, «не имеющих твердого основания»). Говоря иначе, не все исто­рически действительное разумно! Это значит, что историческая наука, если она вообще возможна, не может быть «инобытием» метафизики и удовлетворять ее, метафизики, логическим требо­ваниям. Дильтей стремился разрешить эту конфликтную ситуа­цию, заменив гегелевское логическое (панлогистское) обосно­вание «духовно-научным», специфическим для «наук о духе». Этот способ обоснования, кстати, распространялся у него и на философию (историю философии), поскольку она относится к сфере духовности. В области духовного, полагал Дильтей, мы понимаем лишь тогда, когда переживаем. Переживание, ведущее к пониманию, есть единство тождества и различия, превраща-

20

емых абстрактным мышлением во «внешние противоположно­сти» и действительности. Непосредственность жизненного пе­реживания связывает ситуации жизни (фактичность) куда луч­ше, чем «опосредования» с помощью закона достаточного ос­нования в рациональных реконструкциях жизни и истории. По­этому на место логического освоения Дильтей ставит (в стиле Гумбольдта) (»герменевтическое». Правда, в развитие мысли Гум­больдта, герменевтика которого, скорее, персональное искусст­во, у Дильтея она становится методом, а освоение культурно-духовных феноменов может поэтому принять статус «наук о духе». «Основание» этой науки — сама ткань жизни людей, «связь переживания». Нет сомнения, что основание это субъ­ективно (подобно, кстати, марксовой «предметной сущности человека» и кьеркегоровой «экзистенции»); и вместе с тем эту субъективную ткань жизни вряд ли можно трактовать как вид субстанции в смысле традиционно метафизическом — хотя у Дильтея немало и вполне метафизических положений.

Завершает критическую философскую эпоху отвержения рационалистического идеализма предыдущей эпохи Ф.Ницше. В словах его Заратустры «Бог умер!» прочитывается негативное отношение старших современников Ницше (в частности, Фей­ербаха) к традиционному религиозно-духовному (а через него — и рационалистически-идеалистическому, философскому) обоснованию мира. Как и в концепции Шопенгауэра, предмет­ный мир у Ницше оценивается как Ничто — ведь этот мир, «действительность», нельзя оценивать как не-невозможное, ведь у него нет абсолютного обоснования! Таков мировоззренческий смысл ницшеанского нигилизма, его отрицания смысла былшя. В этом свете, сколько бы парадоксальным это не казалось, «философия жизни» (часто трактуемая как «возрождение мета­физики») весьма близка позитивизму: «обессмысливание» дей­ствительного есть редукция бытия к фактичности; крах «высших ценностей» означает обесценение метафизики. Правда, нельзя не обратить внимания на символизм и мифику Ницше, что, конечно же, далеко выходит за горизонт позитивистской трак­товки мира и знания.

Таковы главные ( или. во всяком случае, весьма репрезента­тивные) действующие лица философии того периода, который предшествовал тому, что стал предметом этой книги, и надеемся,

21

так выглядело пространство проблем этой эпохи. Эпоха пере­хода, перелома, философской критики была одновременно и расставанием с интеллектуальным прошлым, отторжением этого прошлого и формированием нового проблемного поля, пожалуй, даже нового мышления. Через эту эпоху, через концепции и язык ее представителей современная философия XX века свя­зана с прошлым. Связь эта проходит буквально до наших дней: невозможно отрицать связь философской антропологии с иде­ями Фейербаха, социальной критики — с концепцией марксиз­ма, экзистенциализма — с Кьеркегором, нового рационализма — с неокантианством, феноменологии — с эмпириокритициз­мом. И, конечно же, трудно переоценивать влияние Ницше на очень широкий спектр современных философских работ.

Некоторые из этих тенденций и концепций XX века, более ранние по времени и более тесно, часто непосредственно, свя­занные с предшествующей эпохой и ее проблематикой, мы рассматриваем в этой книге. Надеемся, что это предисловие поможет правильно понять то , что пишут, как пишут, почему так, а не иначе, европейские философы XX столетия. Надеемся, что это понимание исторической преемственности станет еще одним шагом к освоению современной европейской культуры и философии, которая стала сегодня такой доступной благодаря информационным системам и открытости публикаций — и вме­сте с тем отделена от нашей русской ментальности невидимым барьером «мягкого» отчуждения и взаимного непонимания, сме­нившим жесткий занавес идеологических запретов.

ВВЕДЕНИЕ

ЗАПАДНАЯ ФИЛОСОФИЯ В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XX ВЕКА

XX век отличался от XIX века, пожалуй, еще значительнее, чем XIX век от XVIII века.

Наступление XX столетия ознаменовалось огромными пере­менами в жизни всего мирового сообщества. Эти перемены происходили в течение всего этого бурного века, так что в приближающемся XXI веке человечество будет жить совсем в другом, новом мире, о существенных чертах которого даже в начале нашего столетия невозможно было загадывать.

XX век ознаменовался огромным ростом влияния науки и ее роли во всех сферах человеческой жизни.

В первом десятилетии была создана специальная теория от­носительности Эйнштейна, перевернувшая все устоявшиеся со времен Ньютона представления о пространстве, времени и дви­жении. М. Планком было открыто дискретное излучение энер­гии и установлен квант действия, «постоянная Планка».

Во втором десятилетии Эйнштейн предложил свою общую теорию относительности, предполагающую взаимодействие всех масс во вселенной и связанное с этим искривление про­странства.

В третьем десятилетии была открыта двойственная природа электрона, соединяющего в себе свойства частицы и волны,

23

создана квантовая механика, установлен принцип неопределен­ности Гейзенберга и принцип дополнительности Н. Бора.

В последовавшие десятилетия начались непрекращающиеся открытия все новых и новых микрочастиц, а затем и предпола­гаемых их составных частей — кварков.

В 30-е годы было обнаружено «красное смещение» в спек­трах далеких галактик, истолкованное как их «разбегание». Наша вселенная предстала как расширяющаяся. Отсюда неиз­бежно был сделан вывод о ее возникновении в результате «большого взрыва» (big bang), происшедшем 15 — 20 миллиар­дов лет тому назад, от которого пошло начало времени, так как о том, что было до «большого взрыва», мы не можем высказать никаких осмысленных суждений.

Вскоре встал до сих пор не решенный вопрос о характере вселенной: то ли она является беспредельно расширяющейся, то ли «пульсирующей», в которой нынешнее расширение в конце концов сменится ее сжатием.

В самой вселенной было открыто множество удивительных явлений, из которых более всего смущают ученых получившие названия «черных дыр».

В биологии было совершено величайшее открытие: выяснен механизм наследственности, открыты носители и передатчики ее — гены и исследована их структура. Это оказалось возмож­ным в результате создания электронных микроскопов, дающих увеличение в сотни тысяч раз.

Это событие отчетливо указывает на усиливающуюся связь развития науки с развитием и совершенствованием техники.

Первая половина века ознаменовалась быстрым освоением и совершенствованием летательных аппаратов тяжелее воздуха и созданием военной и гражданской авиации. Сеть авиалиний расстелилась по карте всего земного шара, необычайно сблизив его самые отдаленные точки.

Автомобиль превратился в важнейшее средство наземного транспорта, автострады исполосовали все континенты.

Изобретение беспроволочного телеграфа, сделанное в конце XIX века, было использовано для быстрого создания сетей коммуникации и нового наиболее эффективного средства связи. Еще задолго до конца первого полувека возникло телевидение,

См.: Hawking S. A Brief History of Time, N.Y., 1990.

24

которому, наряду с радио, во второй половине века суждено было стать основным средством массовой информации.

Кино, которое в начале века делало первые робкие шаги, ближе к середине века превратилось в звуковое и цветное и стало самым массовым из искусств — до появления телевиде­ния, широчайшим образом использовавшим возможности кино.

В 40-х годах к концу второй мировой войны было создано атомное оружие, за которым, спустя некоторое время, стало возникать такое противоречивое достижение научно-техниче­ской мысли, как атомная энергетика.

Первые плоды начала давать реактивная техника, в частности, реактивные двигатели в авиации стали быстро сменять двигатели поршневые.

В области здравоохранения были созданы пенициллин и ан­тибиотики, позволившие излечить многие болезни, ранее не поддававшиеся усилиям врачей. В частности, удалось справить­ся с венерическими болезнями, включая сифилис, также как и с туберкулезом, бывшим бичем людей до XIX века включительно,

Оспа стала исчезать с лица земли, эпидемии чумы и холеры практически прекратились, хотя эти болезни все еще появля­ются то здесь то там.

Уровень и продолжительность жизни стали возрастать, хотя и весьма неравномерно в различных регионах земного шара. Однако экономические кризисы все еще продолжали сотрясать мир.

Таковы были важнейшие научно-технические изменения, кторые можно характеризовать как огромный научно-техниче­ский прогресс, готовивший условия для научно-технической революции, начавшейся уже в последние десятилетия нашего века.