Материал: Zapadnaya_Filosofia_20_Veka__A_F_Zotov_-_Yu_K_Melvil

396

Но и это еще не все. Вначале считалось, что протокольные предложения должны быть достоверными, не подлежащими исправлению. Но потом и этот тезис был поставлен под сомне­ние. Ведь элементарные предложения — это эмпирические предложения, а, в отличие от тавтологических предложений логики и математики, все эмпирические предложения считаются погрешимыми и, в принципе, доступны исправлению.

Так, с двух сторон привилегированный статус элементарных предложений оказался подорванным.

А тут еще Нейрат, отказываясь от важного наследия Витген­штейна, заявил, что это чистейшая метафизика — говорить о сравнении предложений с фактами. Предложение может быть сравниваемо только с другими предложениями, и ни с чем другим.

Но если так, то что же считать элементарными или прото­кольными предложениями? По мнению Нейрата и Карнапа, это теперь зависит от соглашения или конвенции. Это наше дело, дело свободного выбора, какие предложения принять в качестве базы науки. Но если мы не можем сравнивать предложения с фактами, то теория соответствия, или корреспондентная теория истины, должна быть отвергнута.

От чего же будет зависеть истинность таких предложений, и как ее можно определить? Карнап и Нейрат приняли в то время «когерентную» теорию истины. Согласно теории коге-ренции, истинность предложения определяется его согласован­ностью с другими предложениями данной логической системы, отсутствием противоречия между ним и этой системой.

Принятие теории когеренции фактически знаменовало кру­шение позитивистского эмпиризма.

Шлик поэтому не принял эту теорию. Он настаивал на том, что предложения все-таки должны в конечном счете сопостав­ляться с фактами. Теория когеренции была подвергнута критике и за то, что возможно создать непротиворечивую систему, которая заведомо будет ложной. Например, миф, сказка, фан­тазия, легенда и та Так рухнула и теория когеренции.

* * *

До сих пор речь шла, главным образом, о проверке предло­жений и об их осмысленности. Теперь надо остановиться на

397

вопросе о построении научной теории. Логические позитивисты рассматривали теорию как логическую конструкцию на основе чувственных данных, а точнее, на основе элементарных пред­ложений или высказываний о фактах. Мы видели уже, что в конечном счете эти базисные предложения выбираются произ­вольно.

Таким образом, для построения теории необходим набор исходных предложений и система правил, позволяющих выве­сти из этих предложений другие предложения, которые и со­ставят верхние этажи науки. Эти правила должны удовлетворять одному условию: они должны обеспечить непротиворечивость системы. Они должны быть такими, чтобы не позволять выво­дить из исходных посылок противоречащие друг другу утверж­дения. В остальном они могут быть совершенно произвольными и устанавливаться по соглашению. Эту концепцию Карнап на­звал «принципом терпимости». Он считал, что мы обладаем во всех отношениях полной свободой относительно форм языка, так что любые постулаты и правила выведения умозаключений могут выбираться произвольно. Карнап писал: «В логике нет морали. Каждый свободен построить свою собственную логику, то есть свою собственную форму языка по своему желанию. Все, что от него требуется, если он желает обсуждать ее, это ясно изложить свой метод и дать синтаксические правила вме­сто философских аргументов» (32, 52). Таким образом, и здесь Карнап придерживается точки зрения конвенционализма.

Так строится теория. Но для взглядов логических позитиви­стов на научную теорию характерно не только признание того, что положения теории выводятся из высказываний о «фактах». Они утверждали, что теоретические положения могут быть без остатка сведены к высказываниям о фактах. Это — принцип редукционизма.

Редукционизм означает, что содержание даже наиболее аб­страктных теоретических положений то же самое, что и содер­жание элементарных предложений. По своей языковой форме они, конечно, отличаются, но содержание у них одно и то же. Что же это за содержание? Это чувственные данные, это кон­статация того факта, что в каком-то часу наблюдатель N видел, как черная стрелка совпала с красной чертой и т.д.

Но верно ли это? Действительно ли теория не дает ничего нового, по сравнению с тем, что нам дано в чувственных восп-

398

риятиях и представляет собой только суммарное описание этих восприятий, выраженное на языке абстрактных понятий?

Предпосылкой такого взгляда на научную теорию является махистский взгляд, согласно которому ощущения представляют собой последнюю реальность, позади которой ничего нет. В этом случае задача науки будет состоять в том, чтобы дать человеку ориентировку в хаосе ощущений путем наиболее крат­кого, удобного или экономного их описания. Тогда научные понятия и теории будут своего рода стенографическими знач­ками для быстрой и сокращенной записи наших ощущений. Тогда никакой другой задачи и никакого другого содержания у теории не будет. В этом случае принцип редукционизма будет правомерен и себя оправдает. Нужно ясно себе представлять эту неразрывную связь редукционизма с феноменализмом.

Но если ощущения — это не последняя реальность, а тот способ, которым вещи и процессы материального мира даются или являются нам, тот способ, посредством которого мы их воспринимаем, тогда очевидно, что сами ощущения непосредст­венно открывают нам далеко не все тайны мира. Тогда очевидно, что от ощущений мы должны идти вглубь к тому, что лежит за ними, то есть, короче говоря, идти «от явления к сущности», к закону и т.д., т.е. к тому, что непосредственно не воспринима­ется, но что только и дает более глубокое знание предмета, позволяет нам понять и объяснить наблюдаемые явления.

Описание науки, предложенное, было, логическими позити­вистами, настолько противоречит действительной процедуре на­учного исследования и содержанию науки, что и от доктрины редукционизма логические позитивисты начали постепенно от­ходить. В 1939г. Карнап уже должен был признать, что исход­ные абстрактные термины, применяемые в науке, могут получить лишь косвенную и неполную интерпретацию в терминах наблю­дения. В дальнейшем он выдвинул и другую теорию, позволяю­щую пользоваться абстрактными понятиями и высказываниями.

Подведем некоторые итоги. Очевидно, что логические пози­тивисты поставили важные вопросы, но их ответы оказались неудовлетворительными. Так, пороки принципа верификации вытекают из таких его особенностей:

Для него характерно: а) Стремление найти единый формаль­ный способ проверки научного характера тех или иных пред­ложений. Однако, эта задача едва ли может быть разрешена.

399

б) Сведение этого способа к сопоставлению с фактами, понимаемыми как чувственные данные или ощущения. Но со­поставлять надо теоретические утверждения не с ощущениями, как таковыми, а, по возможности, с самой объективной реаль­ностью, т.е. с тем, что эти ощущения нам открывают. Но единого приема или правила здесь быть не может. Вся человеческая деятельность, вся общественная практика во всем ее многооб­разии только и может быть критерием истинности и научной осмысленности. Это несколько неопределенно? Да. Но другого критерия мы не знаем. В то же время этот критерий является настолько определенным, чтобы, как правило, не позволять сбиваться с научных позиций.

Далее, понимание связи теоретического знания с эмпириче­ским в духе редукционизма оказалось примитивным. Специфика теории и теоретического мышления исчезла. Получилась кари­катура на науку.

Деление на формальные и фактуальные науки, за которое позитивисты держатся крепче всего, показало себя неправомер­ной абсолютизацией относительного различия внутри сложив­шегося готового знания.

Наконец, принцип конвенционализма оказался раздуванием сверх всякой меры момента относительной свободы в выборе языковой символики и правил построения логических систем. Момент условного соглашения, несомненно, имеет место в раз­витии теории, но и он предсталяет собой средство для воспро­изведения в сознании действительности и реальных связей ве­щей объективного мира. У неопозитивистов же он превратился в способ обоснования релятивизма.

И все же нельзя сказать, что все теоретические эксперимен­ты логических позитивистов прошли впустую. Ни одна из их попыток не удалась. Но постановка вопроса о структуре науч­ного знания, о специфике научных высказываний, об особен­ностях эмпирического и теоретического уровня науки и соот­ношения между ними вместе с попытками преодолеть те труд­ности и противоречия, в которых .запутались логические пози­тивисты — все это дало толчок к дальнейшей разработке этих проблем с учетом действительного характера научного позна­ния, все это способствовало возникновению той области фило­софского исследования, которое получило название «филосо­фии науки».

400

При этом под «философией науки» имеются в виду весьма различные вещи. Во-первых, то, что мы называем философскими проблемами естествознания, например, вопросы происхожде­ния вселенной, проблема пространства и времени и т.д. Во-вто­рых, это та дисциплина, которая более конкретно называется логикой и методологией науки и которая у нас в стране стала быстро развиваться в последние десятилетия.

Дальнейшая эволюция неопозитивизма пошла в направлении создания логической семантики. Если Карнап до середины 30-х годов считал, что логика науки исчерпывается логическим син­таксисом языка, то Тарский показал необходимость также и семантического анализа, то есть анализа смысла, значения слов и предложений, анализа отношений языковых знаков и выра­жений к тому, что они обозначают.

В этой связи надо сказать несколько слов о Тереком. А. Тарский был польским математиком, интересовавшимся также логикой и логическими основами математики. В 1939 г. ему удалось эмигри­ровать в США, где он и работал в одном из университетов, препо­давая математику.

У Терского есть ряд специальных работ по логике и семио­тике, из которых большое значение имела статья «Понятие истины в формализованных языках». Написана она была в 1931 г. и в расширенном виде переведена на немецкий язык в 1935 г. На английском языке она вышла в 1956 г., но еще раньше его теория была изложена в 1 94 4 г. в статье «Семантическая теория истины и основания семантики».

Рассуждения его очень запутанные, так как речь у него идет исключительно о языке и языковых выражениях, причем не об одном языке, но о языке и о метаязыке, т.е. о языке, на котором говорят о другом языке.

Выше уже говорилось, что в расселовской теории типов все словесные выражения делятся на типы или виды предложений. К первому типу относятся все предложения, говорящие о вне-лингвистических объектах, ко второму типу — предложения, говорящие о предложениях первого типа и т.д.

Эта идея и была использована для создания метаязыка, то есть языка, говорящего о другом языке, в данном случае о вещном языке, то есть о языке, говорящем о вещах. Если мы возьмем какое-то предложение о вещном языке, скажем, пред-

401

ложение Р, и скажем, что это «предложение P истинно», то в каком случае это предложение будет истинным?

Ведь когда мы говорим, что «Р — истинно», то мы уже пользуемся метаязыком. В обыденной речи или разговорной практике мы этого не замечаем, мы не делаем различия между исходным «вещным» языком и метаязыком. Но при анализе мы их должны различать. Так вот, в каком случае предложение P в некотором данном языке будет истинным? Тарский дает такой ответ: «Р» истинно, если Р.

Это значит, что (предложение) «Снег бел» истинно, если снег бел. По сути дела, это — несколько завуалированная попытка восстановить в правах корреспондентную теорию истины, при­дав ей некую респектабельную форму.

Формула Тарского сыграла очень большую роль в последу­ющей эволюции взглядов на познание. Ведь корреспондентная теория истины уже давно подвергалась критике. Многие фило­софы утверждали, что она ничего нового не дает, а выражает только субъективную уверенность говорящего. Так, например, сказать «истинно, что Цезарь был убит в 44 г. до нашей эры», это все равно, что сказать просто: «Цезарь был убит». Понятие «истинно» — ничего не добавляет к этой фразе.

Подобное рассуждение смущало многих. Формула Тарского, как бы ее ни толковать, позволила восстановить теорию истины как соответствия, так сказать, примириться с нею.

Что касается семантики, то одним из важных результатов ее дальнейшей разработки Р.Карнапом была созданная им теория «языковых каркасов», изложенная в статье «Эмпиризм, семан­тика и онтология» (1950).

Эта теория должна была решить проблему абстрактных объек­тов или, вернее, проблему высказываний, имеющих своим пред­метом абстрактные объекты (числа, суждения, свойства вещей, классы и т.д.). Она была призвана обосновать правомерность подобных высказываний. При этом она должна была не только сделать это в рамках неопозитивистской концепции, но сделать это так, чтобы подтвердить данную концепцию. -

Карнап говорит, что хотя эмпиристы подозрительно относятся ко всякого рода абстрактным объектам, тем не менее в неко­торых научных контекстах их едва ли можно избежать. По­скольку же свести высказывания об абстрактных объектах к элементарным или протокольным предложениям или же к вы-

402

оказываниям о «чувственных данных» явно не удалось, то не­обходимо объяснить правомерность таких высказываний.

Кроме того, когда в обычном или научном языке заходит речь о подобных абстрактных объектах, то обычно задается вопрос: существуют ли такие объекты реально? На этот вопрос реали­сты отвечают утвердительно, номиналисты же отрицательно. Например, если речь идет о числах, то философ реалистического склада готов признать их объективное существование, впадая в платонизм.

Некоторые же эмпиристы пытались решить вопрос, рассмат­ривая всю математику как чисто формальную систему, которой не может быть дано никакой содержательной интерпретации. В соответствии с этим они утверждали, что говорят не о числах, функциях и бесконечных классах, а только о лишенных смысла символах и формулах. Однако уже в физике избежать абстрак­тных объектов гораздо труднее, если это вообще возможно.

Такова проблема. Карнап пытался решить ее в духе неопо­зитивизма посредством анализа языха. Он не ставит вопрос: что представляют собой абстрактные объекты? Он подходит к про­блеме по-другому. Ведь фактически мы говорим об абстрактных объектах, мы делаем высказывания о таких объектах. Следова­тельно, мы пользуемся языком, который принимает абстрактные объекты, который допускает слова и высказывания о таких объектах. Встает вопрос: как возникает такой язык, и какие высказывания об абстрактных объектах в нем можно делать, какие вопросы о них можно задавать?

Для решения этой проблемы Карнап вводит понятие о язы­ковых каркасах. Это значит, что, если кто-либо хочет говорить на своем языке о каких-то новых объектах, он должен ввести систему способов речи, подчиненную новым правилам. Эту процедуру Карнап называет построением языкового каркаса (framework). Эта процедура может осуществляться стихийно, неосознанно, но дело анализа вскрыть ее логику и показать ее в чистом виде.

Согласно Карнапу, языковых каркасов может быть много. Простейшим примером такого каркаса может служить вещный язык, на котором мы говорим о вещах и событиях или обо всем том, что мы наблюдаем в пространстве и времени и что имеет более или менее упорядоченный характер. О вещах мы говорим

403

с детства. Но это не должно помешать анализу этого вещного языка. Это тем более так, что, когда мы осознали природу вещного языка, то Остается делом нашего свободного выбора, продолжать пользоваться им или отказаться от него.

Итак, допустим, что мы решили принять такой языковой каркас, который позволит нам говорить в данном случае о вещах.

Тогда, считает Карнап, мы должны различать два рода воп­росов: о существовании или реальности объектов.

1. Вопрос о существовании тех или иных объектов внутри данного каркаса. .Это «внутренние вопросы».

2. Вопрос о существовании или реальности системы объектов в целом.

По отношению к миру вещей, или к вещному языку, внут­ренними вопросами будут такие:

«Есть ли на моем столе клочок белой бумаги?»

«Действительно ли жил король Артур?»

«Являются ли единороги и кентавры реальными или только воображаемыми существами?»— то есть можно ли,или можно ли было, их обнаружить в опыте?

На эти вопросы нужно отвечать эмпирическими исследова­ниями (подобно тому, как на вопрос: «Есть ли простое число больше миллиона?» надо отвечать путем логических исследова­ний).

Это вполне осмысленные вопросы. «Понятие реальности, встречающееся в этих внутренних вопросах, является эмпири­ческим, научным, не метафизическим понятием. Признать что-либо реальной вещью или событием, значит суметь включить эту вещь в систему вещей в определенном пространственно-временном положении среди других вещей, признанных реаль­ными, в соответствии с правилами данного каркаса» (17, 301).

От этих вопросов нужно отличать внешний вопрос о реаль­ности самого мира вещей (или отдельных вещей, но уже без­относительно к данной системе, к данному каркасу). Этот воп­рос ставится философами. Им интересуются реалисты и субъек­тивные идеалисты, между которыми возникает бесконечно для­щийся спор. Но этот вопрос, считает Карнап, нельзя разрешить, так как он поставлен неверно.

Быть реальным в научном смысле, значит быть элементом системы: следовательно, это понятие не может быть осмыслен­но применено к самой системе.

404

Правда, замечает Карнап, тот, кто задает такой внешний вопрос, может быть, имеет в виду не теоретический, а практи­ческий вопрос: стоит ли нам принимать вещный язык и пользо­ваться им? Это дело свободного выбора, удобства, эффектив­ности пользования вещным языком.

«Если кто-либо решает принять вещный язык, то нечего возразить против утверждения, что он принял мир вещей. Но это не должно интерпретироваться в том смысле, что он поверил в реальность мира вещей. Здесь нет такой веры или утвержде­ния, или допущения, потому что это не теоретический вопрос. Принять мир вещей, значит лишь принять определенную форму языка...» (17, 302).

Что же делает Карнап? Он знает, что люди в повседневной жизни, равно как и ученые, говорят о вещах, о пространствен­но-временных объектах, как о чем-то объективно существую­щем, материальном, или не зависящем от сознания. В этом проявляется стихийный материализм естествознания и здравого смысла. Карнап понимает, что с этой естественной установкой всех нормальных людей бороться бесполезно и невозможно. И Карнап, по сути дела, заявляет им: вы не можете обойтись без понятий о вещах и т.д., вы хотите говорить о них? Так говорите! Пользуйтесь этим языком, но не воображайте, что те объекты, о которых вы говорите, существует объективно, независимо от сознания, от языка. На самом деле, вы вовсе не говорите о материальных объектах, а вы пользуетесь языком, в котором имеются соответствующие слова и выражения.

Вы можете сказать, что пользование таким языком и такими словами эффективно, оправдывает себя в жизни? Конечно, но это уже вопрос практический, а не теоретический. Он не имеет отношения к метафизической реальности мира вещей.

Точно так же обстоит дело и с другими языковыми каркаса­ми, включающими слова и высказывания об абстрактных объ­ектах, о числах, свойствах, пространственно-временных коор­динатах и т.д. Если нам по тем или иным причинам понадобилось ввести в язык систему чисел, то мы не будем спрашивать, что есть число, а дадим или примем некоторые правила, указываю­щие на то, как пользоваться термином «число».

Таким образом, принятие новых объектов (вещей, чисел, свойств и т.д.) означает лишь введение особого языкового каркаса — новых форм выражений, но это не означает возникновение

405

веры в существование или реальность всей системы новых объектов в целом.

Карнап говорит: «Мы полагаем, что введение новых способов речи не нуждается в каком-либо теоретическом оправдании, потому что оно не предполагает какого-либо утверждения ре­альности. Мы можем все говорить... о «принятии новых объек­тов», поскольку эта форма речи является обычной, но при этом следует иметь в виду, что эта фраза не означает для нас ничего большего, кроме принятия нового языкового каркаса, то есть новых языковых форм. Прежде всего, она не должна интерп­ретироваться, как относящаяся к допущению верования или утверждению реальности объектов. Ничего этого здесь нет. Предложение, претендующее на утверждение реальности сис­темы объектов, является псевдоутверждением, лишенным по­знавательного значения. Конечно, здесь перед нами стоит важ­ный вопрос, но это практический, а не теоретический вопрос: это вопрос о том, принять или не принять новые языковые формы...» (17, 310-31 1).

Что же касается абстрактных объектов, с вопроса о суще­ствовании которых началось обсуждение всей проблемы, то «семантик ни в коей мере не утверждает и не предполагает, что абстрактные объекты, на которые он ссылается, могут ис­пытываться в опыте, как непосредственные данные путем ощу­щения или какой-либо интеллектуальной интуиции». Еще меньше он предполагает, что эти объекты существуют, так сказать, по ту сторону опыта. Карнап говорит: «Для тех, кто хочет развивать или употреблять семантические методы, решающим является не мнимый вопрос онтологии о существовании абстрактных объ­ектов, а скорее, вопрос о том, является ли употребление абст­рактных языковых форм плодотворным и подходящим для це­лей, которым служат семантические анализы, а именно анализ, интерпретация, уяснение или построение языков для сообще­ния, в особенности языков науки...