Материал: Zapadnaya_Filosofia_20_Veka__A_F_Zotov_-_Yu_K_Melvil

Первый вопрос ведет к теории верификации, второй — к теории единства науки и физикализму.

376

Несомненно, что логический анализ языка, в особенности языка науки, не только вполне правомерен, но и необходим, особенно в период быстрого развития науки и ломки научных понятий. Такой анализ во все времена в той или иной степени был делом философов, а в какой-то мере и специалистов в различных областях знаний. Вспомним хотя бы Сократа с его стремлением докопаться до истинного значения, скажем, поня­тия о справедливости. В наше время эта задача стала еще более важной в связи с созданием математической логики, использо­ванием различных знаковых систем, использованием компьюте­ров, опытом машинного перевода и т.д.

Но свести всю функцию философии к логическому анализу языка, значит упразднить значительную часть того ее реального содержания, которое складывалось на протяжении 2,5 тысяче­летий. Это значит запретить ей заниматься содержанием корен­ных мировоззренческих проблем. Даже критики неопозитивиз­ма из идеалистического лагеря считают, как это, например, делает неотомист Ф.Коплстон, что с точки зрения неопозитиви­стов главное занятие философа состоит в том, чтобы разрушить философию. Правда, эта тенденция, высказанная неопозитиви­стами первоначально в весьма категорической форме, впослед­ствии была значительно смягчена.

Так или иначе, логические позитивисты считали, что филосо­фия имеет право на существование лишь как анализ языка, прежде всего, языка науки. Первый вопрос, который при этом анализе возникает — это какие высказывания, то есть какие слова и сочетания слов имеют научный характер, а какие его не имеют. Необходимо это для того, чтобы очистить науку от предложений, лишенных научного смысла.

Нет нужды доказывать, что сама по себе постановка вопроса о специфике научных высказываний является весьма важной и нужной. Это реальная проблема, имеющая большое значение для самой науки, для логики науки, для теории познания. Как отличить высказывания подлинно научные от высказываний, лишь претендующих на научный характер, но в действительно­сти им не обладающие? В чем отличительный признак научных высказываний?

Вполне естественно стремление найти такой универсальный критерий научности, который можно было бы безошибочно

377

применять во всех спорных случаях. Это было бы очень хорошо! И логические позитивисты хотели отыскать такой единый при­знак научных высказываний, наличие или отсутствие которого сразу же могло решить вопрос о научном статусе того или иного предложения.

Как мы увидим дальше, их попытка закончилась неудачей. Но сама эта неудача была достаточно поучительной и принесла известную пользу. В значительной мере эта неудача была пред­определена самим их замыслом: логические позитивисты, как позитивисты, были заинтересованы не только в объективном анализе природы научного знания и языка науки, но и в том, чтобы исключить материалистическое ее понимание. Поэтому-то они ставили вопрос о том, чтобы очистить науку от ненаучных высказываний.

Может показаться, что правила пользования языком устанав­ливаются грамматикой, и что этих правил вполне достаточно. Но это не так. Грамматика действительно не разрешает неко­торые сочетания слов, такие, например, как «Цезарь есть и». Дело в том, что предикатом в предложении такой формы не может быть связка (и), но обязательно существительное или прилагательное. Однако грамматика разрешает такие сочетания, как «Цезарь есть простое число». Конечно, можно сказать, что это утверждение ложно; то есть, что «Цезарь не есть простое число», и что это предложение относится просто к классу ложных предложений.

Но все дело в том, что оно в принципе не могло быть истинным. Нельзя представить себе ситуацию, в которой оно могло бы быть истинным. (Разве только в сказке «Алиса в стране чудес».) Если мы сказали бы «Цезарь был грек», то это пред­ложение осмысленно. Вполне можно представить себе ситуа­цию, в которой оно было бы истинным. Или «Цезарь не перешел через Рубикон». И эта ситуация в принципе была возможна. Но «Цезарь есть простое число» не относится к числу возможных ситуаций, и поэтому оно не просто ложно, но бессмысленно. В этом предложении грамматически все правильно, логически же оно представляет собой нелепость. Поэтому одних грамма­тических правил недостаточно, и необходим логический анализ и логические правила.

Какие же сочетания слов лишены смысла?

378

а) Те, которые содержат слова, не имеющие смысла. Напри­мер, «Это тело есть бабих».

б) Те, которые представляют собой бессмысленные сочета­ния слов. Например, «Цезарь есть простое число». Это псевдо­предложение.

Какие же предложения имеют смысл? Предложения науки, те, из которых складываются научные определения. Какие имен­но? Так мы подходим к вопросу о структуре науки.

В своем понимании строения или структуры науки логические позитивисты непосредственно опираются на Витгенштейна, но, по существу, их взгляды восходят еще к Юму.

Фундаментальным для понимания неопозитивистами научного знания является разделение всех наук на формальные u факту-альные. Формальные науки — логика и математика. Фактуальные — науки о фактах, все эмпирические науки о природе и чело­веке.

Отличительная черта формальных наук та, что их предложе­ния ничего не говорят о фактах, не несут никакой фактической информации. Эти предложения аналитичны или тавтологичны. Они справедливы для любого фактического положения вещей, потому что они его не затрагивают. Так, например,

«Все предложения логики, — говорит Карнап, — тавтологич­ны и бессодержательны, поэтому из них ничего нельзя заклю­чить о том, что необходимо или что невозможно в действитель­ности, или какой она не должна быть... Точно также и матема­тика, как отрасль логики, тавтологична» (48, 143).

Предложения формальных наук априорны. В то же время, вопреки Канту, априорны только аналитические предложения. В этих предложениях предикат позволяет выявить то, что уже в неявном виде содержалось в субъекте.

Так, 7 + 5 это то же самое, что 12, ибо мы можем написать 1111111 + 11111 = 1 1 1 1 11 1 1 1 1 1 1, что показывает тожде­ственность правой и левой сторон этого равенства.

Точно также 5479 + 3162 = 8641, но мы сразу этого не видим и поэтому должны производить некоторые преобразова-

379

ния символов. Всемогущий разум сразу бы увидел это равенство, но наш конечный разум заставляет нас производить вычисления.

Истинность предложений формальных наук имеет чисто ло­гический характер, это логическая истина, вытекающая всецело из одной только формы предложений. Эти предложения не расширяют нашего знания. Они служат лишь для его преобра­зования, для построения теории.

Логические позитивисты старательно подчеркивают, что эти преобразования не ведут к новому знанию. Как говорит Карнап: «Тавтологический характер логики показывает, что всякий вы­вод тавтологичен. Заключение всегда говорит то же самое, что и посылки (или меньше), но в другой лингвистической форме. Один факт никогда не может быть выведен из другого» (48, 1 45). Факты, каковы бы они ни были, мы можем только наблю­дать, узнать что-либо новое о фактах с помощью мышления мы не можем. Как писал Ганс Хан: «Мышление не схватывает никаких законов бытия. Никогда и нигде поэтому мысль не может дать нам знание о фактах, которое выходит за пределы наблюдаемого« (48, 146).

Из тавтологического характера логики еще Витгенштейн де­лал вывод о том, что в природе нет никакой причинной связи. Его последователи использовали догму о тавтологичное™ логики и для борьбы против метафизики, утверждая, что невозможна метафизика, которая пытается из опыта делать выводы относи­тельно чего-то трансцендентного. Дальше того, что мы видим, слышим, осязаем и т.д., мы идти не можем. За эти пределы никакое мышление нас не выводит.

Таким образом, как и у Юма, разделение знания на два принципиально отличных вида служило для обоснования агно­стицизма.

Что касается существа дела, то вопрос этот большой и слож­ный. Он требует специального рассмотрения.

Разделение на аналитические и синтетические суждения, хотя и правомерно, все же имеет относительный характер, и может быть осуществлено лишь по отношению к готовому сложившемуся знанию. Если же рассматривать знание в его становлении, то резкое противопоставление этих двух видов суждений становится неправомерным.

В предисловии к книге «Значение и необходимость» Карнапа С.А. Яновская приводит такой пример.

380

«Город Манагуа есть столица государства Никарагуа».

Дает ли это предложение какую-либо информацию? Ведь здесь объект в двух сторонах этого предложения один и тот же. Следовательно, предикат совпадает с субъектом, и в этом смысле предложение является аналитическим. В то же время это не так, что явствует из такого фактического утверждения: «Не всякий ученик знает, что город Манагуа есть столица государства Никарагуа».

Возьмем такой пример: «Атом неделим». Это положение аналитическое, даже тавтологическое, ибо «атом» и означает неделимый. Но в то же время наука в конце XIX века устано­вила, что атом делим. И следовательно, первое предложение никак не может считаться аналитическим.

Обратимся теперь к фактуальным наукам. При этом не нужно забывать о том, что, рассматривая утверждения различных наук, логические позитивисты принимали ту предпосылку, что науки должны давать абсолютно достоверное знание. Из этого же убеждения исходил и Рассел в «Principle Mathematica», и Вит­генштейн в своем «Трактате». У логических позитивистов та же предпосылка продолжает действовать. Предложения фактуаль-ных наук синтетичны: они, и только они, расширяют наше знание мира, то есть фактов, из которых он состоит. Эмпирические предложения бывают двух типов:

а) Непосредственные высказывания о фактах. В сущности, это то, что Рассел назвал «атомарными», а Витгенштейн «эле­ментарными» предложениями.

б) Предложения, являющиеся следствием из элементарных или функциями их истинности. На определенном уровне они в своей совокупности составят то, что называется теорией. Эти предложения выведены из элементарных предложений и всегда могут быть сведены к ним. А так как логический вывод, согласно пониманию логическими позитивистами логики, не дает ничего нового, никакого нового знания, то содержание предложений теории то же самое, что и содержание элементарных предло­жений. Доктрина, согласно которой теоретические положения могут быть полностью сведены к элементарным высказываниям о фактах, получило название «редукционизма». Так назвал ее Куайн, указав на то, что это одна из двух основополагающих догм позитивистского эмпиризма. Другая догма — это деление

381

на формальное и фактуальное знание. Обе эти догмы взаимо­связаны.

Такое понимание структуры науки вызвало, однако, целый ряд вопросов.

1. Что такое элементарные предложения? Как устанавлива­ется истинность этих предложений? Каково их отношение к фактам и что такое факты?

2. Как можно получить из элементарных предложений тео­ретические предложения?

3. Возможно ли полное сведение предложений теории к элементарным предложениям?

Ответы на эти вопросы оказались связанными с такими труд­ностями и противоречиями, которые, в конце концов, привели логический позитивизм к краху.

Рассмотрим прежде всего вопрос об элементарном предло­жении. Естественно, что раз все сложные предложения науки считаются выводом из элементарных, а истинность сложных предложений является функцией истинности элементарных предложений, то вопрос об этих предложениях и об установ­лении их истинностей приобретает чрезвычайное значение. Вит­генштейн и Рассел говорили о них лишь в самой общей форме. Из логики Principle Mathematica вытекает, что такие элементар­ные предложения должны быть. Но в логике можно ограничить­ся указанием на их форму, скажем, «S» есть «Р».

Но когда анализируется структура действительной науки, то надо сказать конкретно, какие именно предложения науки от­носятся к элементарным, далее неразложимым и настолько надежным и достоверным, что на них можно строить все здание науки. Оказалось, что найти такие предложения невероятно грудно, если вообще возможно. Поэтому вопрос об их природе вызвал оживленные споры, продолжавшиеся много лет.

Не менее важной задачей, чем отыскание базисных предло­жений науки, для неопозитивистов было очищение науки от метафизических предложений, а, следовательно, установление :пособа их выявления и распознания.

Решение этих двух проблем, казалось, было найдено в «прин-],ипе верификации».

Еще Витгенштейн говорил о том, что элементарное предло-кение необходимо сравнивать с действительностью, чтобы ус-

382

тановить, истинно оно или ложно. Логические позитивисты, на первых порах, приняли это указание, но придали ему более широкий смысл. Дело в том, что легко сказать «сравни предло­жение с действительностью». Вопрос в том, как это сделать. Поэтому требование сравнить предложение с действительно­стью практически означает, прежде всего, требование указать тот способ, каким это возможно сделать. Проверка настолько существенна для высказывания о фактах, что, согласно Карнапу, «предложение утверждает только то, что в нем может быть проверено» (48, 76). А так как то, что оно высказывает (со­гласно «Трактату»), есть его смысл (или значение), то «значение предложения заключается в методе его проверки» (48, 76) (Карнап) или, как говорит Шлик, «значение предложения тож­дественно с его верификацией» (48, 97).

В этих рассуждениях нетрудно заметить сильное влияние прагматистов. В самом деле, значение слова (понятия) состоит в будущих последствиях. Значение состоит в методе проверки или верификации. Значение не в самих чувственных последст­виях, а в методе их получения.

Было бы смешно возражать против требования, что поло­жения науки были доступны проверке. Но вопрос в том, как эту проверку понимать, что значит проверять какие-либо науч­ные предложения, как эту проверку осуществить.

Позитивистский «принцип верификации» гласит, что «пред­ложение нужно сравнивать с фактом».

Но что такое факт? Допустим, что это какое-то положение вещей в мире. Но мы хорошо знаем, как трудно бывает выяснить истинное положение дел, добраться до так называемых твердых, упрямых фактов. Юристы могут рассказать, насколько противо­речивы бывают сообщения свидетелей какого-либо происшест­вия, какая масса субъективных наслоений имеется в любом описании и в восприятии того или иного объекта. Недаром есть даже поговорка: «Врет, как очевидец». Если фактами считать различные вещи, группы этих вещей и та. то мы никогда не будем гарантированы от ошибок. Даже такое простое предложение, как «это есть стол», далеко не всегда достоверно, ибо может быть и так, что то, что имело вид стола, на самом деле есть ящик, доска, верстак или мало ли что еще. Строить науку на таком ненадеж­ном фундаменте было бы слишком легкомысленно.

383

В поисках более достоверных фактов логические позитиви­сты пришли к выводу о том, что надо элементарное предложение относить к такому явлению, которое не может нас подвести. Они думали, что таковы чувственные восприятия или «чувствен­ные содержания», «чувственные данные» или «Sense-data». Го­воря, что «это есть стол», я могу ошибаться, ибо то, что я вижу, может быть, вовсе не стол, а какой-то другой предмет. Но, если я скажу: «Я вижу продолговатую коричневую полосу», то тут уже никакой ошибки быть не может, так как это именно то, что я действительно вижу.

Значит, чтобы верифицировать любое эмпирическое предло­жение, надо свести его к высказыванию о наиболее элементар­ном чувственном восприятии. Такие восприятия и будут теми фактами, которые делают предложения истинными.

В то же время единственный признак факта — это то, что он воспринимается. Для логических позитивистов все эмпири­ческие предложения относятся в конечном счете к нашим чув­ственным содержаниям, или, говоря короче, к ощущениям. Как писал А.Айер, «...предложения о материальных объектах долж­ны быть переведены в предложения о чувственных содержани-ях» (27, 59).

Итак, если мы можем сравнить предложение с действитель­ностью, то есть указать метод его проверки, то такое предло­жение будет осмысленным, если мы не сможем этого сделать, то мы произносим слова, лишенные смысла. Возьмем такие примеры:

«Идет дождь». Чтобы проверить его, достаточно выглянуть в окно и посмотреть.

«Под столом сидит кошка» — надо заглянуть под стол и увидеть или не увидеть там кошку.

«Этот порошок — соль» — надо попробовать на язык и ощутить соленый вкус.

Возьмем теперь предложения другого типа, именно предло­жения метафизики:

«Время нереально» — Мак-Таггарт.

«В абсолюте исчезают все противоречия» — Бредли.

«Существует всемогущий и всеведущий Бог» — христианст­во.

«Ничто ничтожествует» — Хайдеггер.

384

Мур спрашивал о подобных предложениях: «что все это значит?» Деятели «Венского кружка» подходят к ним с точки зрения принципа верификации. Можете ли вы проверить эти предложения, можете ли вы указать эмпирические условия, при которых они будут истинными?

Нет? Тогда все эти ряды слов лишены смысла; это псев­допредложения, а проблемы, которые они предполагают, — псевдопроблемы.

Логические позитивисты обычно ссылаются на аналогичные примеры для доказательства того, что вся метафизика состоит из подобной бессмыслицы.¹ Но они обрушиваются не только на философов типа Гегеля, Бредли и Хайдеггера. Они имеют в виду и реализм, и материализм с его признанием объективной реальности и ее отражения в сознании человека.

Они, конечно, не отрицают объективную реальность внеш­него мира, но заявляют, что вопрос о существовании объектив­ного мира — это бессмысленный псевдовопрос.

«Мы отвергли тезис о реальности физического мира, — говорит Карнап, — однако, мы отвергли его не как ложный, а как не имеющий смысла, точно так же, как отвергли его идеа­листический антитезис. Мы не утверждаем и не отрицаем эти положения, мы отвергаем вопрос в целом» (31, 35).

Также и с точки зрения Шлика, «"проблема реальности внешнего мира" есть бессмысленная псевдопроблема» (48; 86).

Можно сказать, что «роза красная», что она издает сильный приятный запах, что у нее есть шипы. Но нельзя сказать, что роза объективно существует, или что она материальна, ибо это утверждение есть бессмыслица.

Теперь можно более точно сформулировать развитие пози­ции представителей трех форм позитивизма по отношению к тому, что получило название основного вопроса философии.

Согласно Конту и Спенсеру, он неразрешим.

Согласно Маху, он разрешим путем признания первичным началом нейтральных элементов.

Согласно логическим позитивистам, нет такой проблемы во­обще или есть только псевдопроблема.

1 Р.Карнап в статье «Преодоление метафизики логическим анализом языка» посвящает один раздел специально критике рассуждений Хайдег­гера о «ничто».

385

Почему же эти предложения о реальности физического мира бессмысленны? Потому, что их нельзя верифицировать, потому, что нельзя указать эмпирические условия, при которых они будут истинными, или, иначе говоря, указать метод их проверки. Потому, что эти предложения предполагают выход за пределы чувственного опыта, то есть того, что только и доступно нам.

Но как же, все-таки, быть с предложениями метафизики? Нельзя же игнорировать тот факт, что люди занимаются мета­физическими вопросами с самого возникновения философии. Неужели они две с половиной тысячи лет только и делают, что говорят бессмыслицу? Карнап разъясняет, что предложения метафизики не абсолютно бессмысленны, но лишены научного смысла. То есть, они не утверждают никаких фактов. Они ничего не говорят о мире и поэтому не могут быть проверены. Но это не значит, что они вообще не имеют никакого смысла, что они не нужны людям.

Напротив, Карнап полагает, что они очень нужны, ибо служат для выражения чувства жизни, переживаний, эмоций, настро­ений человека, его субъективного отношения к окружающему миру и т.п. В выражении чувства жизни метафизика может быть поставлена на одну доску с поэзией или музыкой.

Но поэзия и музыка суть адекватные средства для выражения чувства жизни, а метафизика — средство не адекватное. Мета­физики — это музыканты без способностей к музыке. Поэтому они выражают свое чувство жизни в неадекватной форме.

Главная ошибка метафизика в том, что он свое внутреннее чувство жизни выражает в форме утверждений о внешнем мире и претендует на общезначимость этих утверждений. Поэт и музыкант этого не делают. Они изливают свои чувства в стихах или мелодиях. Метафизик же выражает свои чувства в псевдо­научных предложениях и требует, чтобы с ними все соглаша­лись.

Поэтому метафизика будет иметь право на существование, только если она признает себя тем, что она есть на самом деле, и откажется от своих притязаний на научность, на общезначи­мость. В этих рассуждениях явно виден отголосок идеи Витген­штейна о мистическом, но в более субъективной интерпретации.