Логический атомизм был создан применительно к логике Principia Mathematica, которая во втором десятилетии казалась наиболее современной логической системой. Но уже в 20-е годы стало ясно, что эта логика далеко не единственно возмож­ная.

368

Хотя Рассел пытался защищать логический атомизм, эта док­трина не могла сохраниться. В конце концов отказался от нее и сам Витгенштейн. Но основные идеи его трактата — за вычетом логического атомизма — послужили источником логи­ческого позитивизма «Венского кружка».

§3. Венский кружок

«Венский кружок» явился колыбелью логического позити­визма. Именно в нем были выдвинуты те идеи, принципы и предрассудки, которые характерны для этого течения.

Сейчас, бросая ретроспективный взгляд на историю «Венско­го кружка», можно сказать, что его деятели поставили две серьезные проблемы: 1. Вопрос о строении научного знания, о структуре науки, об отношении между научными высказывани­ями на эмпирическом и теоретическом уровнях; 2. Вопрос о специфике науки, то есть научных высказываний, и о критерии их научности. В данном случае речь шла о том, как определить, какие понятия и утверждения являются действительно научны­ми, а какие только кажутся таковыми.

Очевидно, что ни тот, ни другой вопросы не являются праз­дными. К тому же вопрос о структуре научного знания, о соотношении его эмпирического и рационального уровней — это отнюдь не новая проблема. Это вопрос, который в той или иной форме обсуждался с самого возникновения науки нового времени.

Первоначально он принял форму столкновения эмпиризма и рационализма, которые отдавали предпочтение либо чувствен­ному, либо рациональному познанию. Правда, уже Бэкон поста­вил вопрос о сочетании того и другого, об использовании в процессе познания как показаний органов чувств, так и сужде­ний разума. Но он высказал свои соображения лишь в самой общей форме, не анализируя детально особенности этих двух уровней, их специфики и их взаимосвязи. В дальнейшем же в связи с возникновением проблемы достоверного знания про­изошло формальное разделение философов на эмпириков и рационалистов.

Кант попытался осуществить синтез идей эмпиризма и раци­онализма, показав, как могут сочетаться в познавательной дея-

369

тельности человека чувственное и рациональное познание. Но Канту удалось решить этот вопрос лишь путем введения трудно подтверждаемого учения о непознаваемой «вещи-в-себе», с од­ной стороны, и об априорных формах чувственности и рассудка, с другой. К тому же в своей «Критике» Кант обсуждал вопрос в слишком общей форме, он совершенно не касался конкретных проблем, затрагивающих собственно структуры конкретных на­ук.

Но в XIX и тем более в XX в. наука развилась настолько сильно, что проблемы логического анализа, ее структуры стали на повестку дня как самые животрепещущие проблемы.

Дело в том, что в век огромных успехов науки и роста ее влияния на умы, очень соблазнительно выдавать любые, самые произвольные взгляды и утверждения, за строго научные, не отдавая себе отчета в том, что это, собственно говоря, значит. Гуссерль претендовал на создание философии как строгой науки. Дьюи ратовал за науку и научный метод. Да мало ли кто выступал от имени науки...

К тому же нередко и некоторые ученые естествоиспытатели, используя свой авторитет в специальных областях, предавались самым фантастическим спекуляциям и выдавали их за строго научные рассуждения. Вспомним хотя бы спиритические фан­тазии Крукса, которые критикуются в статье Энгельса «Естест­вознание в мире духов».

В наше время злоупотребление словами «наука» и «научный» встречаются тоже нередко. Поэтому постановка вопроса об отличии научных предложений от ненаучных, о методе, который позволил бы распознавать, с чем мы имеем дело — с научными или псевдонаучными предложениями, не кажется вздорной. Весь вопрос в том, с каких позиций подходить к этой проблеме и как ее решать.

Для деятелей «Венского кружка», как представителей пози­тивистского течения, проблема состояла в том, чтобы отделить науку от метафизики, научные высказывания от метафизиче­ских. Учитывая, что в метафизику они включали в первую очередь материалистические взгляды и соответственно матери­алистические высказывания, мы легко поймем идеологическую установку этого течения.

§4. Предмет философии

Отличительная черта учения Шлика и Карнапа и др. состояла в ярко выраженной антиметафизической направленности. Убе­дившись в банкротстве метафизики логического атомизма, дея­тели «Венского кружка» обрушились на всякую метафизику вообще.

Можно сказать, что подобно тому, как «страх» неотступно гонится по пятам за экзистенциалистами, так и логических позитивистов преследует одна навязчивая идея: мысль о том, что наука должна освободиться от традиционной философии, то есть не допускать больше никакой метафизики. Метафизика мерещится им всюду, и в изгнании ее они видят чуть ли не главную свою задачу. Неопозитивисты не против философии, лишь бы она не была метафизикой. Метафизикой же она ста­новится тогда, когда пытается высказывать какие-либо положе­ния об объективности окружающего мира (кстати сказать, Вит­генштейн такую возможность отрицал).

Логические позитивисты утверждали, что все доступное нам знание о внешнем мире получается только частными эмпириче­скими науками. Философия же якобы не может сказать о мире ничего помимо того, что о нем говорят отдельные науки. Она не способна на синтез и не может создать никакой картины мира. Она не может высказать ни одного общего закона, ни одного положения о мире, которое имело бы научный характер.

«Философия, — писал Карнап, — отныне не признается, как особенная область познания, стоящая рядом или над эмпириче­ской наукой» (48, 133).

Шлик также говорит, что в дополнение к науке «нет области "философских" истин. Философия не есть система утвержде­ний; она не есть наука» (48, 56).

Говорят, замечает Шлик, что философия — это королева наук. Очень хорошо. Но «нигде не написано, что королева наук сама должна быть наукой» (48, 56). Это он писал в 1930 г. А вот, что говорил Айер в 1962 г.: «Если подходить к философии с теми же мерками, с какими мы подходим к асторономии или ботанике, то ее вряд ли можно назвать наукой» (1, 47).

Но если философия не дает знания о мире и не является наукой, то что же она такое? С чем она имеет дело? Оказыва-

371

ется, не с миром, а с тем, что о нем говорят, то есть с языком. Все наше знание, как научное, так и обыденное, выражается в языке. Философия же занимается языком, словами, предложе­ниями, высказываниями. Ее задача состоит в анализе и прояс­нении предложений науки, в анализе употребления слов, в формулировке правил пользования словами и т.д. и т.п. Язык — подлинный предмет философии. С этим согласны все неопози­тивисты. Но далее их мнения несколько расходятся.

Для Карнапа, который интересуется не языком вообще, но научным языком, философия представляет собой логический анализ языка науки, или иначе, — логику науки. Эту логику науки Карнап до начала 30-х годов понимал исключительно как логический синтез языка науки. Он полагал, что анализ языка науки может быть исчерпан выявлением формальных синтакси­ческих связей между терминами и предложениями.

В работе «Логический синтаксис языка» (1934) Карнап писал: «Метафизика более не может претендовать на научный харак­тер. Та часть деятельности философа, которая может считаться научной, состоит в логическом анализе. Цель логического син­таксиса состоит в том, чтобы создать систему понятий, язык, с помощью которого могут быть точно сформулированы резуль­таты логического анализа. Философия должна быть заменена логикой науки — иначе говоря, логическим анализом понятий и предложений науки, ибо логика науки есть не что иное, как логический синтаксис языка науки» (32, XII).

Но логический синтаксис сам представляет собой систему высказываний о языке. Витгенштейн в «Трактате» категорически отрицал возможность таких высказываний. Карнап ее допускает. Он спрашивает, возможно ли сформулировать синтаксис языка внутри самого языка? Не грозит ли здесь опасность противоре­чий? На этот вопрос Карнап отвечает положительно. «Возможно выразить синтаксис языка в самом этом языке в масштабах, которые обусловлены богатством средств выражений самого языка» (32, 3).

В противном случае нам пришлось бы создавать язык для объяснения языка науки, затем новый язык и т.д.

Отождествив философию с логикой науки, Карнап, возмож­но, и не предвидел того, что в лоне позитивизма родилась новая философская дисциплина, которой суждено будет в ближайшие

372

же десятилетия выдвинуться на передовой план — логика и методология науки, или «философия науки».

Несколько отличную точку зрения на философию мы встре­чаем у Шлика. Если Карнап был логиком, то Шлик в большей степени эмпирик. Он говорит: «Великий поворотный пункт на­шего времени характеризуется тем фактом, что мы видим в философии не систему знаний, но систему актов; философия есть та активность, посредством которой раскрывается или определяется значение утверждений. Посредством философии утверждения объясняются, посредством науки они проверяют­ся. Последнее (действие) относится к истине утверждений, первое к тому, что они в действительности означают. Содержа­ние, душа и дух науки, естественно, заключены в том, что в конечном счете ее утверждения действительно означают; фило­софская деятельность наделения значением, есть поэтому альфа и омега всего научного знания» (48, 56). В другой статье Шлик повторяет: «Специфическая задача дела философии состоит в том, чтобы устанавливать и делать ясными значения утвержде­ний и вопросов» (48, 86).

Таким образом, положение о прояснении предложений в качестве задачи философии конкретизируется Шликом как ус­тановление значений. Итак, наука имеет дело с истиной, фило­софия — со значениями.

Но как может философия придавать утверждениям их зна­чения? Не посредством утверждений, так как тогда и они нуждались бы в определении их значений. «Этот процесс не может, — говорит Шлик, — продолжаться бесконечно. Он всегда приходит к концу в актуальном указывании, в выставле­нии напоказ того, что имеется в виду, то есть в реальных действиях; только эти действия более не подлежат дальнейшему объяснению и не нуждаются в нем. Окончательное наделение значением всегда имеет место посредством действий. Име'нно эти действия или акты и образуют философскую деятельность» (48, 57).

Таким образом, философ не разъясняет все до конца, а в конечном счете показывает значение научных утверждений. Здесь воспроизводится идея Витгенштейна, но в довольно ог­рубленной форме.

373

Так или иначе, согласно Шлику, философ имеет дело с языком, хотя не с формальными правилами пользования слова­ми, но с установлением их значений.

Как же конкретно может работать логический анализ языка? На первых порах Карнап полагал, что этот анализ должен носить чисто формальный характер, или, иначе говоря, должен иссле­довать чисто формальные свойства слов, предложений и т.д. Сфера логики науки, таким образом, исчерпывалась «логиче­ским синтаксисом языка». Его большая работа 1934 г. так и называлась — «Логический синтаксис языка».

Эта работа содержала, главным образом, анализ ряда сугубо технических проблем, касающихся построения некоторых ис­кусственных языков. Сейчас они нас не интересуют.

Что же касается философского смысла этой работы, то ее задача состояла в том, чтобы реализовать этими техническими способами позитивистскую установку на исключение из упот­ребления всех метафизических предложений, то есть на отказ от использования языка метафизики.

Выше говорилось, что для логических позитивистов все фи­лософские проблемы сводились к языковым проблемам. Поэто­му, если для Спенсера природа той абсолютной силы, которая лежит в основе всех явлений мира, оставалась навсегда непоз­наваемой, если для Маха природа исходного субстрата вселен­ной была нейтральной, то есть ни материальной, ни идеальной, то для Карнапа и других логических позитивистов предложения, касающиеся объективного бытия вещей или их материальной или идеальной природы, являются псевдопредложениями, то есть сочетаниями слов, лишенными смысла.

Согласно Карнапу, философия, в отличие от эмпирических наук, имеет дело не с объектами, но только с предложениями об объектах науки. Все «объектные вопросы» относятся к сфере частных наук, к философии относятся только «логические воп­росы».

Что же касается объектов и высказываний о них, то Карнап вводит различение «объектных предложений» от «псевдообъ­ектных предложений». Примером объектного предложения бу­дет предложение «Роза есть красная». Здесь нечто высказыва­ется об объекте, о розе. Ей приписывается определенное свой­ство быть красной. Псевдообъектное предложение — это, на-

374

пример, «Роза есть вещь». Здесь, полагает Карнап, только ка­жется, что это предложение что-то высказывает об объекте, на самом деле оно имеет чисто синтаксический характер. Это значит, что оно может быть переведено в синтаксическое пред­ложение, имеющее то же самое содержание, а именно: «Слово "роза" есть "вещное слово"».

Дело в том, что, для того чтобы узнать, является ли роза красной или нет, то есть узнать, истинно ли предложение «Роза есть красная», нужен опыт, нужно увидеть эту розу. Для того же, чтобы узнать, истинно ли предложение «Роза есть вещь», никакого опыта не требуется. Для этого нужно только рассмот­реть его языковый, именно синтаксический статус.

Далее Карнап различает два модуса речи: формальный и материальный. В формальном модусе мы говорим о словах. В материальном — о вещах или объектах. Карнап считает, что материальный модус речи, вообще говоря, правомерен, и наука им пользуется.

Но он предупреждает, что материальный модус может легко порождать псевдопроблемы и напрасные споры о них. Таковы все метафизические проблемы. Они могут быть легко разреше­ны путем перевода предложения из материального модуса в формальный.

Так, например, философы часто спорят о том, что .в дейст­вительности представляют собой вещи. Представитель позити­вистской школы утверждает: «Вещь есть комплекс чувственных данных (ощущений)». Его реалистический соперник отвечает: «Нет, вещь есть комплекс физической материи (атомов)», и так начинается бесконечный и бесплодный спор.

Но каждый из них, полагает Карнап, по-своему прав. Все противоречие возникло из-за неудачного использования мате­риального модуса. Попробуем же перевести указанные два тезиса в формальный модус. Тогда тезис позитивиста будет звучать так: «Каждое предложение, содержащее указание на вещь, равносильно¹ (эквивалентно) классу предложений, кото­рые содержат не указание на вещи, а указания на чувственные данные». Это предложение истинно, так как возможность пре­образования показана в эпистемологии (это значит, что мы

1 Два предложения равносильны, если каждое из них есть следствие другого.

375

можем пользоваться как вещным языком, так и языком чувст­венных данных для выражения одной и той же мысли).

Однако, утверждение это весьма спорно, если не просто неверно, так как высказывания о материальных вещах и выска­зывания об ощущениях — это совершенно разные вещи.

Реалистическое предложение, согласно Карнапу, примет та­кую форму: «Каждое предложение, содержащее указание на вещь, равносильно предложению, содержащему указание не на вещи, но на пространственно-временные координаты и физиче­ские функции, что очевидно истинно».

Таким образом, полагает Карнап, нет никакого противоречия между двумя исходными утверждениями. Они казались несов­местимыми, так как казалось, что они относятся к сущности вещей, поскольку оба имели форму «вещь есть то-то и то-то» (31, 81—82).

На самом же деле, предложение, касающееся вещи, может быть преобразовано более, чем одним способом, причем его содержание останется тем же.

Таким образом, благодаря синтаксическому подходу к фило­софским утверждениям, благодаря переводу их в формальный модус речи, проблемы, которые якобы содержатся в этих ут­верждениях, обнаруживают, по Карнапу, свой иллюзорный ха­рактер. В некоторых же случаях может оказаться, что они представляют собой лишь различные способы говорить об одном и том же.

Поэтому во всех случаях необходимо указывать, к какой языковой системе относится тот или иной тезис (высказывание).

Итак, согласно Карнапу, всякое осмысленное предложение есть либо объектное предложение, относящееся к какой-либо специальной науке, либо есть синтаксическое предложение, принадлежащее к логике или математике. Что касается фило­софии, то она представляет собой совокупность истинных пред­ложений о языках специальных наук.

Отсюда возникает два новых вопроса:

1. Каков критерий истинности или хотя бы осмысленности объектных предложений?

2. Все ли науки говорят на одном и том же языке, а если нет, то нельзя ли сконструировать такой общий язык?