В 1921 году несотрудничество заработало вовсю. Никакого насилия. Никаких противоправных действий. Я не хочу занимать пост чиновника в муниципалитете, а предпочитаю работать грузчиком - это мое право. Я не хочу покупать английские тонкие ткани, предпочитая носить грубое, вручную тканное дхоти - это мое право. Среди моих партнеров по бизнесу почему-то нет англичан - каждый сам выбирает себе партнеров. Нельзя принудить человека покупать что-то, если он этого не хочет. А с тем, что он приобрел, он волен распорядиться как угодно, хоть сжечь. Индийцы вдруг начали сжигать британские ткани, купленные ранее. Это их право.
Несотрудничество неожиданно высветило поразительный факт: англичане правят не потому, что они сильны, но они сильны потому, что индийцы соглашаются сотрудничать с ними, поддерживают англичан своим сотрудничеством. Забегая несколько вперед, можно привести следующую цифру: к началу 30-х годов в результате бойкота английских тканей и развития ручного прядения экспорт английских тканей сократился на две трети. Потери ланкастерских фабрикантов были столь ощутимы, что они предлагали правительству немедленно арестовать Ганди и сослать его на малонаселенные острова в Индийском океане.
Англичане оказались не готовы к политике несотрудничества, проводимой Ганди. Тем временем несотрудничество приобретало все более массовый характер. Своего апогея оно достигло в конце 1921 года, когда в Индию прибыл принц Уэльский, будущий король Эдуард VIII.
Методы борьбы, стратегия ведения политики, равно как и поведенческая модель политика в целом были обозначены Ганди еще во время его пребывания в Южной Африке и практиковались им на всем протяжении национально-освободительного движения. Одна из первых попыток «выкристаллизировать» и проанализировать некоторые из методов Ганди была сделана Эламкулатхом Манна Намбудирипадом (1909-1998), одним из лидеров Коммунистической партии Индии, современником и в прошлом оппонентом Ганди. В своей книге «Махатма Ганди и гандизм», написанной в 50-х годах, Намбудирипад, тогда критиковавший Ганди, весьма точно и объективно выделяет особенности тактики Ганди во время пропаганды идеи конструктивной программы, - особенности, которые будут характеризовать политическую стратегию Ганди вплоть до его смерти и которые будут заимствоваться политиками независимой Индии. Ключевым фактором, по мнению Намбудирипада, является то, что «Ганди редко касался политических вопросов. Возьмем, например, его речи 1921-1922 годов, когда он часто упоминал о зверствах в Панджабе, о законопроектах Роулетта и о халифатистском движении, - все его речи того периода были направлены против английского правительства. Сравним их с его речами 1924-1928 годов, которые почти все были посвящены лишь вопросам социальной и духовной жизни: теперь он поднимал массы не против политической и экономической системы, под гнетом которой они жили, а против некоторых социальных зол и в защиту некоторых духовных ценностей». Далее, говорит автор, Ганди, хотя и выступал против «империализма» и помещичьего землевладения, тем не менее много говорил о бедствиях народа, неравенстве и необходимости восстановить «попранную справедливость»: «Не было ни одного слоя населения, проблемы жизни которого он не изучал, жалкое положение которого он не обрисовал, о желанном благополучии и утешении которого он не говорил со своими слушателями. Именно благодаря этому ему удавалось привлечь на свою сторону различные прослойки неимущих и угнетенных масс народа».
Третьим фактором Намбудирипад называет способность Ганди говорить «от имени трудящихся масс на понятном им языке» и в то же время его категорическое неприятие всего, «что могло бы настроить массы против существующей социальной системы». Помимо этого Намбудирипад выделяет умение Ганди наделять каким-либо занятием, делом, каждого, кто к нему обращался: «…он владел искусством давать какую-нибудь работу каждому, кто к нему приходил. Вы могли быть рабочим, крестьянином или человеком свободной профессии - кем бы вы ни были, Ганди всегда находил, чем вас занять. И тем, что он давал вам занятие, он вселял в вас ободряющую мысль, что вы служите великому делу духовного, экономического и политического возрождения своей страны. Этого он достигал с помощью своих лозунгов о чаркхе, о разных видах кустарного производства, о хинди, об упразднении неприкасаемости, об общей социальной реформе».
Ганди побуждал людей к деятельности и создавал у них впечатление, что все, делаемое ими, является необходимой подготовкой к борьбе за сварадж. «Именно благодаря этому, - резюмирует Намбудирипад, - Ганди мог создать многочисленные кадры решительных борцов национального движения, принимавших его руководство, кадры, которые были охвачены духом служения долгу и самопожертвования…».
Для понимания практического воплощения политической стратегии Ганди, тесно связанной, в том числе, с его религиозными принципами, предлагается проанализировать крупнейшую публичную акцию, проведенную под руководством Ганди, - «соляную» сатьяграху 1930 года, общеиндийскую кампанию гражданского неповиновения.
В 1929 году на сессии Конгресса в Лахоре была принята резолюция о требовании для Индии полной независимости - пурна сварадж. Конгрессисты согласились в том, что необходимо было проведение кампании гражданского неповиновения, организацию которой поручили Ганди. После Лахорской сессии Ганди удаляется в свой ашрам в Сабармати, где, судя по его письмам, тщательно обдумывает план будущей сатьяграхи.
«Соляной» поход, стилистика которого была насыщена многочисленными явными и скрытыми метафорами, образами, символизмом, аллегориями, сравнивали с блестяще поставленной пьесой. Так, английский исследователь Деннис Далтон называет его «блестящим театральным действом». Продуманность организации похода действительно позволяет говорить о наличии у Ганди определенного сценария, четкое следование которому обеспечивало безоговорочный успех кампании.
Прежде всего, Ганди определяет форму протеста. Это мирный марш, форма, успешно опробованная им в Южной Африке в ноябре 1913 года и в феврале 1928 года в Бардоли, небольшой деревне в Гуджарате. Затем, он выбирает объект протеста. Им становится не абстрактная несвобода индийцев, но вполне реальный соляной налог. Несмотря на то, он составлял незначительную часть в общей сумме налогов, всего три процента, такой выбор был не случаен: «соль является важнейшей необходимостью после воздуха и воды… Естественным последствием соляной монополии стало уничтожение возможности работы на соляных приисках в тысячах районах, где бедные люди добывали для себя соль». В то время как долговременная цель сатьяграхи, заявленная Конгрессом, - пурна сварадж, ее ближайшей целью становится отмена соляного налога. С одной стороны, соль приобретает символическое значение: в ней воплощается тот самый Даридранараян, служение которому Ганди поставил во главу своей программы. С другой, как замечает исследователь Ричард Данной, «сатъяграха зависит от точности, с которой лидер определяет пороки в мощной структуре власти. Если он сможет «нацелиться» на это слабое место в правильный момент, с правильной согласованностью общественного интереса и правильной координацией групп сопротивления, здание власти рухнет». Таким образом, соляной налог оказывается правильно определенным «пороком» в системе власти, «самым слабым элементом в структуре власти, на который можно воздействовать, используя минимум ресурсов».
Немаловажным было и то, что один из главных участников той сатьяграхи, Валлабхаи Патель, был арестован за несколько дней до начала «соляного» похода, 7 марта. Ганди воспринял это событие как «добрый знак». 9 марта Ганди заявляет: «То, что сардар Валлабхаи был арестован и осужден, является хорошим предзнаменованием. Осталось только понять, какую пользу мы можем извлечь из такого хорошего начала. Битва началась, и мы должны позаботиться о ее завершении. Люди должны отпраздновать арест и приговор сардара, устроив всеобщий хартал. Я требую, чтобы владельцы фабрик закрыли свои фабрики, студенты не посещали учебные заведения, владельцы магазинов должны закрыть свои магазины. Не будет никакой необходимости просить Гуджарат сохранять мир. Наша битва должна остаться ненасильственной от начала до конца».
В сохранении ненасильственного характера сатъяграхи немаловажную роль сыграл выбор ее участников. Показательно, что для «соляного» похода Ганди выбирает не конгрессистов, но воспитанников его ашрама. Конгресс рассматривал ненасилие как временную меру, имеющую определенную эффективность на данном этапа, но не как кредо, устойчивое убеждение, в то время как намерением Ганди было «задействовать в движении только членов ашрама и тех, кто следовал его дисциплине и принимал дух его методов». В конце февраля в газете «Янг Индия» Ганди публикует статью «Некоторые правила сатъяграхи», где подробно излагает свои требования к ее участникам и советы, как следует себя вести истинному сатъяграхи в той или иной ситуации - при проведении индивидуальной или групповой кампании гражданского неповиновения, при аресте, при общинных столкновениях. Позже в издании «Навдживан» Ганди пишет о том, какой должна была быть пища участников похода: «Пища должна быть максимально простой. Понадобится только ротлгкэджери с овощами, а также молоко или творог. Никаких сладостей. Овощи должны быть сварены, и никакого масла, специй, перца».
Жесткие требования к еде являлись элементом общей дисциплины, установленной в самом ашраме и призванной воспитать истинных сатъяграхи. В этой связи интересно замечание Миры Бехин (Мадлен Слэйд), англичанки, верной последовательницы Ганди, участвовавшей в походе. По ее словам, в течение года, предшествующего походу, правила жизни и поведения в ашраме все более ужесточались пока не «достигли своего зенита в физической энергии и моральной силе». «Мужчины, женщины и дети, индусы, мусульмане и христиане, представители высших каст и хариджаны, поэты, получившие образование в колледжах в Панджабе, и музыканты из Махараштры - всех этих разных людей объединяло их безусловное согласие с идеей ненасилия и личная преданность его пророку».
Маршрут «соляного» похода был определен на основе прошлых контактов Ганди и его ближайших сторонников, наличия в пунктах остановки возможных участников, которые могли присоединиться к акции. Об основных пунктах остановок было сообщено в «Янг Индия» за три дня до начала похода. В места остановки марша была заранее отправлена инициативная группа студентов из Гуджарат Видъяпитх, университета, основанного Ганди в Ахмадабаде. Они должны были собрать данные о каждой деревне, по которой проходил маршрут похода, на основе вопросника, составленного Ганди. В него входили следующие пункты: 1) данные о населении деревни (число женщин, мужчин, индусов, мусульман, христиан, парсов и др.); 2) число неприкасаемых; 3) есть ли в деревне школа, число посещающих ее мальчиков и девочек; 4) количество прялок; 5) ежемесячная продажа кхади; 6) число людей, носящих только кхади; 7) потребление соли на человека, а также норма соли для крупного рогатого скота; 8) количество коров и буйволов в деревне; 9) размер дохода с земли и дохода с одного акра; 10) есть ли место для выпаса скота; 11) потребляют ли жители деревни спиртное? Как далеко от деревни находится магазин, продающий алкогольные напитки? 12) наличие особых условий для неприкасаемых, например, доступ к образованию. Собранная информация помогала Ганди в беседах с жителями деревень.
По приглашению Ганди поход освещали десятки индийских и зарубежных - европейских и американских СМИ, а также по меньшей мере три кинокомпании. Журналисты имели точное расписание сатьяграхи с указанным временем остановок. Не менее важно и то, что в течение всего марта сообщения о новой кампании гражданского неповиновения не сходили с первых полос многих авторитетных индийских газет, таких, как «Янг Индия», «Хинду», «Бомбей кроникл».
Особую роль играла риторика Ганди: его публичные выступления и молитвы накануне и во время похода строились таким образом, что концентрировали внимание на определенных абстрактных категориях, понятных представителям разных религий, лозунгах, которые должны были вдохновлять людей. В таких выступлениях Ганди делает акцент на том, что пришедшие люди должны разделять его веру в ненасилие, то есть, в данном случае - служить бедным, причем доказательством последнего Ганди обозначил кхади (в гандистской философии кхади, равно как хлеб и прялка, - разные воплощения Даридранараяна). Так, в одной из молитв 10 марта, на которой присутствовало около 2 тысяч человек, Ганди говорит: «Если ваше желание принять участие в молитве искренне, вы должны быть готовы к выполнению условия, которое подтвердит чистоту ваших намерений. Это условие-то, что вы пришли сюда одетыми в кхади. Вы можете принимать или нет цели ношения кхади, но вы должны быть уверенными в одном (и это принято уже практически повсеместно) - в том, что кхади приближает человека к его беднейшим собратьям… Для меня ненасилие всегда ассоциировалось с кхади». Второй момент - акцент на бесстрашии, качестве, которое может дать, по Ганди, только сознание ненасильственности будущего выступления, и связанной с ним возможности арестов: «Как получилось, что, хотя битва началась несколько дней назад, вы пришли, не имея страха в своем сердце? Я не думаю, что кто-либо из вас пришел сюда, если бы он знал, что его здесь встретят винтовки и бомбы. Но вы не боитесь ни винтовок, ни бомб. Почему? Предположим, я объявил бы, что собираюсь начать насильственную кампанию (с ружьями или палками и камнями - неважно), вы думаете, в этом случае правительство бы позволило мне быть на свободе сейчас? Вы можете привести пример в истории (Англии, Америки или России), когда правительство спокойно бы относилось к проявлению насилия со стороны кого-нибудь хотя бы в течение дня? Но сейчас вы видите, что правительство в тупике, в замешательстве. И вы пришли сюда, потому что свыклись с идеей о том, что можете быть арестованы». Вообще, мотив ареста звучал постоянно, начиная со 2 марта, когда было написано письмо Ганди лорду Ирвину, где Ганди, не веривший в эффективность лондонской конференции «круглого стола», британского чиновника о своем намерении начать кампанию гражданского неповиновения. Тогда Ганди написал: «я знаю, что вы можете нарушить мои планы, арестовав меня». В указанном выступлении в Сабармати Ганди замечает: «Каждый может быть арестован в любой момент, и пока ничего не произошло, это должно привлечь всемирное внимание».
В создании особой атмосферы, предшествующей походу, немаловажную роль играла лексика выступлений Ганди, «использование особого языка, который становился все драматичнее и даже «апокалиптичнее» по мере того, как приближался час марша». «Это битва до конца. Божественная Десница ведет нас», «Мы будем встречать пули, стоя спиной к стене. В этой битве мы - участники кампании гражданского неповиновения, и пусть тюрьмы наполнятся мужчинами и женщинами, пути назад не будет. Я надеюсь вернуться в ашрам триумфатором в этой битве, Индия должна добиться независимости.», «Мы вступаем в битву жизни и смерти, священную войну; мы должны совершить великое жертвоприношение, в котором в жертву мы хотим принести самих себя», «Господь благословляет вас, он уберет все препятствия на пути битвы, которая начнется завтра. Давайте будем молиться об этом».
Влияние Ганди на массы основывалось на точном понимании ожиданий своей аудитории, равно как и на способности Ганди оперировать религиозными символами, понятными последователям не только индуистской религии. Постоянная апелляция к символам была лейтмотивом похода - с момента его начала, ровно в 6.30 утра 12 марта. Далтон пишет о том, что «в то историческое утро даже воздух был буквально пропитан символизмом» и приводит в пример «тяжелые облака, сгрудившиеся над ашрамом еще ночью». После обычных утренних молитв пандит Кхаре, избранный менестрелем марша, пропел серию божественных песен. Любимый гимн Ганди, «Рагхупати рагхава раджа Рам», в котором говорилось о славе Рамы и Ситы, сменилась двумя вайшнавскими бхаджанами, говорящими о смелости и доблести, которые необходимы борцу за веру. «Не причинить зло другому, но принести себя в жертву и совершить акт чистого отречение, который принесет освобождение - это была главная цель, провозглашаемая пандитом». Затем заговорил Ганди. Как замечает Далтон, он это был «образ уверенного лидера, воплощающего определенность и уверенность посреди всеобщего хаоса». Один из ближайших сторонников Ганди и участник похода, Махадев Десаи, записал в своем дневнике такие слова Ганди: «В вас есть сила, которую Господь дал мне. Он присутствует в каждом из нас, и Он один и тот же. Во мне Он пробудился, в других Он пробудился не до конца». Затем жена Ганди, Кастурбай, поставила тилак на его лоб, дала ему кхади и посох, который стал символом похода. Затем Ганди попросил, чтобы участники сатьяграхи нагнулись и взяли горсть земли-то, что принадлежало им по праву. Наблюдая за этим, Десаи отметил, что многие в толпе «вспоминали Господа Раму, прощающегося с Айодхъей, столицей своего царства, и отправляющегося в лес Ранчавати… Я видел в нем, Гандиджи, идеального вайшнава, Господа Раму, отправившегося на завоевание Шри Ланки. И, более того, я вспоминал о великом походе Господа Будды, предпринятом для обретения божественной мудрости. Будда начал этот поход, прощаясь с миром, пробираясь через темноту, вдохновленный миссией облегчения участи страдающих и угнетенных… Что еще можно сказать об этом марше кроме того, что он в точности напоминал великий поход отречения Будды?».