В каждом из городских локусов по-своему осуществляется тот же парадокс геометрии, что был сформулирован уже в Прологе, когда строгие прямоугольные формы выступают только катализатором продвижения хаоса или создают условия для его «прорыва». Так в сердце Империи возникает не только лихутинская квартира «без перспективы», но и карнавальный травестийный бал, восточный кабинет Николая Аполлоновича, манджурские шапки и другие «анти-геометрические» элементы. Намеченная нами полярная система - в рамках которой такие «островки» хаоса объясняются его нашествием на геометрический мир - должна быть пересмотрена Ср. с утверждением Е.Г. Григорьевой, что «по общему для всех оппозиций у Белого закону» их «члены могут быть приравнены к другому» (Григорьева Е.Г. «Распыление» мира в дореволюционной прозе Андрея Белого // Ученые записки Тартуского государственного университета. 748. Тарту, 1987. С. 136), и с наблюдением Ильева, что приход «Медного всадника» домой к Дудкину «схлопывает» оппозицию центра и периферии (Ильев С.П. Художественное пространство в романе «Петербург» Андрея Белого. С. 23). .
Читатель совершает это «открытие» одновременно с героями романа - во всяком случае, с Николаем Аполлоновичем, поскольку именно он находится меж двух лагерей и пытается осмыслить для себя то монгольское дело (237), что осуществляется (в том числе им самим) на протяжении сюжета. «Откровение» происходит в конце пятой главы, в главке с символическим названием «Страшный суд» - не только намекающим на «Апокалипсис», который читает Дудкин, но и напоминающим о том дне, когда истина будет открыта всякому (а поиском Истины в духе героев Достоевского по-своему заняты и Дудкин, а Аблеухов-младший). Традиционную просвещенческую программу с противопоставлением европейского рационализма азиатскому варварству развенчивает Николаю Аполлоновичу его мифический «предок-туранец» («прапрадед Аб-Лай» Нет ли здесь игры с мифологической темой отцеубийства в эдиповом сюжете (отца Эдипа зовут Лай)? (236)), являющийся ему в фантасмагорическом сне. Подробнее этот разговор - естественно, в большей степени имеющий отношение к ментальному пространству, чем к физическому, - будет рассмотрен во второй главе. Пока же приведем разворачиваемую здесь концепцию геометрии, объясняющую ее парадоксальное бытие в романе.
Явление «прапрадеда Аб-Лая» пробуждает в Николае Аполлоновиче его скрытую «туранскую» природу и заложенную в нее монгольскую программу по уничтожению европейского мира. С тетрадкой, в которой описана эта программа, он и бросается к предку, предлагая ему пункты «монгольского дела» - начиная с доказательства «туранства» Канта и кантианства Вновь отсылаем к версии И.Ю. Светликовой о «восточном Канте» («Таким образом, кантианство для Белого было с самого начала окружено восточной тематикой, а Кант -- представлялся ему индийским мудрецом, вновь открывшим древние истины»), см.: Светликова И.Ю. Кант-семит и Кант-ариец у Белого. (как основы современной европейской культуры) и нигилистического перезапуска аксиологической системы («параграф второй: ценность, понятая, как никто и ничто») и завершая «разрушением арийского мира» (237). Однако туранец в ответ показывает своему потомку несостоятельность этой оппозиции, которую мы изображали как противостояние хаоса и геометрии:
- «Задача не понята: вместо Канта - быть должен Проспект».
- «Вместо ценности - нумерация: по домам, этажам и по комнатам на вековечные времена».
- «Вместо нового строя: циркуляция граждан Проспекта - равномерная, прямолинейная».
- «Не разрушенье Европы - ее неизменность...»
- «Вот какое - монгольское дело...» (Там же)
Традиционное, особенно в русской культуре, полярное разграничение Европы и Азии здесь снимается их отождествлением или, вернее, утверждением подспудного присутствия «восточного» в «западном». «Монгольское дело» - что в мифологии Белого равнозначно дьявольскому - осуществляется не агентами зла, проникшими в Петербург, а самим Петербургом. Проспект - атомарная единица геометрического города - кладется вместо Канта в основание этой программы; но по принципу парадокса два члена каждой оппозиции в речи «туранца» взаимозаменяемы: как «неизменность» Европы подразумевает ее «разрушенье», так и «ариманово дело» Канта тождественно «геометрической миссии» Проспекта. Из этого базиса выводятся уже дальнейшие уровни «дьявольской математики»: нумерация и захват в петербургские сети всех домов, оксюморонная «прямолинейная циркуляция» пешеходов (которая, как мы помним, превращает их в «месиво») и, наконец, статичность Европы, которая и обеспечит дьявольское дело, а не защитит от него.
Как же тогда объясняется парадоксальная ситуация с двумя враждующими «хаосами» - островным и центральным (скрывающимся за геометрической формой)? По всей видимости, разрешить ее можно, только введя временное измерение: в синхроническом срезе хаос представлен островами, в диахроническом - геометрическим центром, который и вызвал к жизни эту энергию и сообщил ее островам (вспомним описание того, как Летучий Голландец зажигал на островах «адские огоньки кабачков» (20)). В петровском насилии разума над природой - анахронически воплощающем, по Белому, кантову «ариманизацию» - и коренится тот хаос, что в «синхронном» измерении угрожает с островов центру, хотя пространственная оппозиция стерта их внутренним родством. Обусловленные игрой искривленного сознания скрещения времен, в том числе мифологических и космических, угрожает и этой хронологической оппозиции - и «предок-туранец» разворачивает всю историю «дьявольской геометрии», вскрывая природу описываемого в романе конфликта. Тогда подготовка взрыва бомбы, задающая главный сюжет, не может быть прочитана как подрыв центра геометрического мира (квартиры сенатора) силами хаоса - потому что именно здесь и находится его источник. Магистральная провокация не в том, чтобы совершилось убийство сенатора и воцарился «восточный» хаос; скорее это можно назвать провокацией европейской культуры против самой себя, обнаруживание «восточной угрозы» внутри своей же истории. Белый пытается вскрыть самоубийственный механизм кантианской цивилизации, о котором сама культура не догадывается, как сенатор Аблеухов искренне верит, что воюет с «хаосом». Однако этот сюжет уже выходит далеко за рамки «физического» пространства, на котором мы сконцентрировались здесь, и будет рассмотрен в следующей главе.
1.5 Инфернальная геометрия астрального космоса
Для завершения разговора о физическом мире «Петербурга» нам осталось разрешить заданную в Прологе геометрическую загадку «двойного бытия» имперской столицы - и тем самым перекинуть «мостик» от земной реальности к иному, ментально-астральному пространству, речь о котором пойдет во второй главе. Уже само явление предка-туранца, столь удобно для нас объяснившего парадокс городской геометрии, требует объяснения и включения в романную структуру.
Фантастическая природа города - с происходящими в нем магическими трансформациями - в Петербургском тексте обусловлена его противоестественным рождением. Однако если у Пушкина и Гоголя петербургская фантасмагория и прямое появление Дьявола на его улицах («Невский проспект») осуществляются в рамках «земного» трехмерного мира, то романное пространство у Белого устроено значительно сложнее. Фактически мы имеем дело с тремя пространственными моделями - двухмерной (планиметрические фигуры, которые будут интересовать нас в связи с «кубистической» поэтикой), трехмерной и четырехмерной. Намеки на четвертое измерение Петербурга - «астральное», внеположенное земному миру - разбросаны уже с первых глав романа, включая Пролог, где задается призрачное бытие города и его существование в «математической точке, не имеющей измерения». Точка эта не поддается измерению в рамках традиционной трехмерной модели, но может быть определена в четырехмерной.
«Определение» это дается другим пришельцем из астрального космоса (и потому способным авторитетно рассказать о нем) и другому «искателю истины», однако ситуации, несомненно, симметричны. На этот раз «откровение» получает террорист Дудкин в диалоге с явившимся ему инфернальным двойником с зеркальным именем Шишнарфнэ-Енфраншиш; причем главка так же, как и «Страшный суд», носит знаменательное название - «Петербург». Как и обещает заглавие, здесь пришельцем - прямо говорящим о своей принадлежности другому миру («так минуту пред тем я был там <…> а теперь появился я» (298)) - раскрывается истинная природа невской столицы:
Петербург имеет не три измеренья - четыре; четвертое - подчинено неизвестности и на картах не отмечено вовсе, разве что точкою, ибо точка есть место касания плоскости этого бытия к шаровой поверхности громадного астрального космоса; так любая точка петербургских пространств во мгновение ока способна выкинуть жителя этого измерения (Там же).
Традиционный «фантастический» статус литературного Петербурга, как мы видим, переосмысляется в символистском ракурсе (в его специфическом беловском изводе) и объясняется наличием его четвертого измерения. Возможность четырехмерного пространства начала обсуждаться в Европе и России еще с середины XIX в., после геометрической революции Лобачевского и Римана См., напр., про обоснование n-мерного пространства в геометрии Римана: Александров А.Д. Математика, ее содержание, методы и значения. Т. 3. М., 1956. С. 159., а в начале XX в. получила физическое обоснование в общей теории относительности Эйнштейна. Ее главные тезисы были опубликованы только в 1915 г. (то есть уже после выхода в свет «Петербурга»), однако положенная в основание эйнштейновской теории геометрическая модель четырехмерного пространства-времени была предложена Г. Минковским еще в 1909 г. Его книга «Пространство и время» была частично переведена на русский уже в следующем году Минковский Г. Пространство и время / Пер. А.В. Васильева // Известия Казанского физико-математического общества. Т. 16. 1910. № 4. С. 137-155. , а в 1911 г. вышла отдельным изданием Минковский Г. Пространство и время. СПб.: Физика, 1911. . Знакомство Белого с этой сенсационной моделью, убедительно демонстрирующей четырехмерное пространство-время, вполне вероятно - хотя обоснование такого утверждения В. Деминым, биографом писателя, тем, что Белый «получил высшее естественно-научное и физико-математическое образование» и потому «безусловно, был хорошо знаком с этой концепцией» Демин В. Андрей Белый. М., 2007 (ЖЗЛ). URL: http://knigosite.org/library/read/32942. Дата обращения: 03.04.2018. Демин сопоставляет с «мировой линией» Минковского, иллюстрирующей единство пространства и времени, знаменитую «Линию жизни» Белого, о которой мы говорили во введении. Ср. также с утверждением К. Кедрова: «Космос этих романов [«Петербурга» и «Москвы» - М.Х.] зиждется на прочном фундаменте четырехмерного континуума Эйнштейна и Минковского» (Кедров К. «Многоочитая сфера» Андрея Белого // Кедров К. Поэтический космос. М., 1989. URL: http://litresp.ru/chitat/ru/%D0%9A/kedrov-konstantin/poeticheskij-kosmos. Дата обращения: 03.04.2018)., явно недостаточно. «Высшего физико-математического образования» у Белого никогда не было - что, однако, не отменяет его особых отношений с математикой (описанных нами во введении) и позднейшего специального интереса к эйнштейновской теории и вообще пространственным концепциям в современной ему физике См. подр. в соответствующих комментариях А.В. Лаврова к мемуарам Белого - например, приводятся следующие его дневниковые записи: «Все эти дни читал Пуанкаре "Эволюция современной физики"», «Читаю Френкеля: "Строение материи"» и т.д., а также сообщается, что «в письме к Р.В. Иванову-Разумнику от 6 апреля 1927 г. Белый делится подробными рассуждениями о Н. Боре, А. Эйнштейне, И. Ньютоне и поднятых ими физических проблемах» (Лавров А.В. Комментарии // Белый А. На рубеже двух столетий. М., 1989. С. 479). Однако, как видно уже по датировке этого письма, специальный интерес к этой теме у Белого мог проявиться значительно позже. . Впрочем, в 1910-е гг. несомненен общий культурный интерес к вопросу о «четвертом измерении» в геометрии - начиная от кубистических опытов и заканчивая многочисленными медиумными и спиритуальными сеансами начала века, заимствовавшими топику «параллельных пространств» и возможности связи с ним.
Здесь прежде всего можно вспомнить теософские построения Блаватской и генетически связанные с ними антропософские представления. Штейнер в серии докладов, прочитанных в Берлине в мае-ноябре 1905 г. и 22 октября 1908 г., на основании новейших геометрических открытий объяснял слушателям в научно-популярной форме теоретическое обоснование существования четвертого измерения (с подробными схематическими выкладками, которые он чертил на доске и которые частично сохранились в конспектах слушателей). Из этого математического базиса он выводил антропософский тезис о многомерности пространства из-за существования астрального космоса: «астральный мир вместе с его отражением в физическом мире - четырехмерен. Кто в состоянии одновременно обозревать астральный мир и физический мир, тот живет в четырехмерном пространстве» Штайнер Р. Четвертое измерение... С. 36.. Уже в этой формулировке видна главная особенность антропософской «геометрии»: четвертое измерение доступно лишь тем, кто «в состоянии» его «обозревать», т.е. прошедшим определенную духовную практику (более того, как мы писали во введении, человек у Штейнера шестимерен и при внутреннем развитии может достигать шестого измерения). Эта концепция накладывается в лекциях Штейнера на оригинальное антропософское видение истории эволюции, согласно которой человек прежде обитал в астральной сфере, а теперь, воплотившись в трехмерном мире, «получил дополнительно четвертое измерение» сверхчувственного познания Там же.. В «Петербурге», несмотря на постоянные попытки прочесть в нем «антропософские» коды, эта модель не получила полного воплощения (тем более что она тогда наверняка была известна Белому только в общих чертах) - а общая ориентация на штейнеровскую картину мира осложняется «отрицательной» программой романа, извращающей и переворачивающей представления о благотворной связи с астральным космосом.
Не менее важно, по нашему мнению, литературное зеркало проблемы четырехмерного пространства. Здесь еще задолго до Минковского в качестве четвертого измерения берется именно время, а сама «четырехмерность» интерпретируется как возможность путешествий во времени и между параллельными мирами. Конечно, в первую очередь вспоминаются романы пионера научной фантастики Г. Уэллса («Машина времени» (1895), «Чудесное посещение» (1895) и позднейшие тексты) - положившие начало целому ряду такого рода «путешествий»: например, в ироническом свете метафора «пришельцев из четвертого измерения» будет обыгрываться в романе Дж. Конрада и Ф.М. Форда «Наследники» (1901). Еще раньше Э. Абботт в романе «Флатландия» (1884) с подзаголовком «Небылица о многих измерениях» облек сатиру на стратифицированное викторианское общество в «геометрическую» форму, где рассказчик-квадрат из двухмерного мира постепенно познает существование сколько угодно многомерного пространства и относительность любого восприятия. Для нас важно, что вся эта богатая европейская традиция конца XIX - начала XX в. эксплуатировала геометрико-физические концепции четвертого измерения именно как источник новых сюжетных ситуаций травелога (на этот раз «межмирного» или «межвременного»).