Ложность геометрии, задающей такой «неправильный» мир, обусловлена исключительно личными мировоззренческими установками Белого периода написания «Петербурга» и его рефлексией над кантианством - как собственным, так и, по его мнению, «общеевропейским». Поэтому в большей степени нам пришлось иметь дело не столько с интерпретацией геометрии в философии Канта, сколько с интерпретацией этой интерпретации в личной мифологии Белого (насколько она реконструируется по его заявлениям и позднейшим текстам). Однако если демонизация Канта (несмотря на переосмысление его наследия в символистскую эпоху) была едва ли не общим местом в русской философско-религиозной мысли рубежа веков Вновь отсылаем к посвященной этому вопросу статье А.Н. Ахутина «София и черт...»., то антропософская проблематика, встающая за сюжетом романа, характерна именно для Белого и существенно выделяет его тексты, начиная с «Петербурга», из общей культурной парадигмы.
В то же время, как мы постарались показать, говорить об антропософских наслоениях романа можно говорить только с «отрицательным» знаком. «Петербург» дает минус-версию штейнеровского представления о многомерном мире и прежде всего о взаимосвязи в нем человеческого сознания и астрального космоса. Здесь присутствуют все элементы этой антропософской вселенной, но в искаженной и даже извращенной форме: физическое пространство изменяется по фантасмагорическим законам и может в любое время «во мгновение ока <…> выкинуть жителя этого измерения» в астральный космос, который в свою очередь так же враждебен к человеку. Герои в таком страшном мире могут быть только пассивными (вспомним их частую аттестацию как «марионеток») жертвами - собственного сознания, искривленного по законам дьявольской геометрии.
«Петербург», за исключением эпилога, рисует малопривлекательный (в том числе и самому автору - судя по многочисленным автокомментариям, приведенным нами во введении) мир, целиком покоренный Дьяволу или, как будет называть его Белый, Ариману. «Позитивные», противостоящие хаосу силы, в том числе и геометрия, здесь оказываются родственны своему врагу. Эпилог - действие которого происходит уже после «апокалипсиса» этого мирка и вне петербургского планиметрического пространства - рисует ситуацию «поисков с нуля», оптимистичную на фоне разворачиваемых в романе событий, но не предлагающих конкретный «путь». Не предлагает его и несколько раз появляющийся на страницах «Петербурга» «печальный и длинный», оставляющий зовущего его Дудкина («Но печальный и длинный, не глядя, не останавливаясь, уж прошел» (286)) и уходящий из дьявольского мира в «светлый колеблемый круг» (Там же) - символ той фигуры, что уничтожит изнутри геометрическую вселенную.
Авторская установка «Петербурга» не позволяла ему выйти в эту «позитивную» программу - мир «дурного запада» должен был быть дискредитирован, доведен до своего предела (где пересекаются и совмещаются все временные круги, начиная от мифологии и древней истории) и тем самым преодолен. Уже на этом «расчищенной» от ложной геометрии пространстве можно начинать новые «поиски». Как известно, они должны были реализоваться уже за пределами «Петербурга», в третьей части трилогии - «Невидимом граде». Этот итожащий роман так и не был написан - но отдельные элементы его замысла можно попытаться реконструировать по другим позднейшим текстам; в том числе - и в рамках выбранной нами геометрической темы.
Если в «Петербурге» была представлена геометрия ложная, искривленная дьявольским наваждением, то, значит, существует (в мифологии Белого) и истинная. Как мы обозначили во введении, это антропософская органическая геометрия - не накладывающая искусственные прямолинейные формы разума на естественную жизнь (и тем самым «кубистически» упрощающая), а описывающая ее сложное многомерное пространство. Текста, посвященного специально «штейнеровской геометрии» (как «Петербург» - геометрии «аримановой»), Белый не написал и, вероятно, и не намеревался, хотя отдельные элементы такой концепции пространства можно видеть в его позднейших трактатах (в том числе и в «Истории становления самосознающей души») и, например, в уникальной «Линии жизни» (ознакомиться с которой сейчас можно в мемориальной квартире Белого на Арбате). Однако, по нашему мнению, в романе, непосредственно следующем за «Петербургом», «Котике Летаеве», эта антропософская концепция геометрии, противоположной «кантовской», выражена в наиболее полной форме.
Характерным образом эти антропософские представления о пространстве (хотя вновь вернее говорить об их своеобразной интерпретации Белым) реализованы на костяке классического жанра - «детской» автобиографии. Жанровая модель, заложенная Л. Толстым и С. Аксаковым и обновленная в начале 1910-х гг. (как раз перед «Котиком Летаевым») М. Горьким, здесь подвергается резкой трансформации, видоизменяющей ее почти до неузнаваемости - как раз из-за внедренных в нее антропософских концепций.
Уже авторское предисловие к роману формулирует принципиально иную, чем у классических «детских автобиографий», установку - так, исходной точки для погружения в прошлое оказывается самосознание: «Мне - тридцать пять лет: самосознание разорвало мне мозг и кинулось в детство» Белый А. Котик Летаев. С. 293. Страницы далее указываются в тексте в скобках. . Дантовский возраст -названный здесь «кругосекущей чертой» (Там же) - оказывается символическим поводом к путешествию нового, антропософского типа: вместо погружения в Ад и подъема в Чистилище и Рай здесь погружение в прошлое Причем вертикаль строго соблюдается - ср.: «Я стою здесь, в горах: меня ждет - нисхождение; путь нисхождения страшен…» (С. 294). , причем Вожатым-Вергилием (почти олицетворенным, ср. с обращением к «первому сознанию детства»: «Здравствуй ты, странное!» (295)) оказывается самосознание. Путешествие это не просто «ментальное», как любое воспоминание, стоящее за автобиографическим жанром, но предлагающее читателю пройти путь «антропософской души».
Далее весь роман и представляет собой этот символический путь - перемежаемый конкретными воспоминаниями и почти бытовыми зарисовками (по которым можно реконструировать отдельные элементы домашнего быта Коленьки Бугаева, включая сложные отношения с отцом-математиком), но сконцентрированный на рефлексии сознания над самим собой и своими отношениями с окружающим миром. «Самосознание» открывается в герое еще в утробе (интересный антропософский обертон хрестоматийного стерновского сюжета в «Тристраме Шенди») - когда у него еще «не было разделения на "Я" и "не - Я", не было ни пространства, ни времени», а были лишь «боль сидения в органах» и постоянное ощущение собственного расширения (296). Таким «переживающим себя шаром; многоочитым и обращенным к себе» (Там же) начинает свой путь человеческое сознание - чтобы затем постепенно выстраивать свои отношения с макрокосмосом.
По мере «становления» сознания Котика Летаева геометрия мира будет описываться им во все более сложных, органически переплетенных формах, передающих буйство естественной жизни и не поддающихся никакому «структурированию» - вот, например, из рефренной главки «Впечатления» (появляющейся в романе несколько раз):
Впечатления первых мигов мне - записи: блещущих, трепещущих пульсов <…> молниеносность сечется и образуется ткань сечений, которая отдает обратно, впечатляяся на душе вырезаемым иероглифом <….> метаморфозами красноречивого блеска, где точка, понятие, множится многим смыслом и вертит, чертит мне звенья -
- кипящей, горящей, летящей, сверлящей спирали <…> ритм пульса блесков - мой собственный, бьющий в стране танцев ритма и отражаемый образом, как память о памяти» (346-347; 386).
Завершается это рефренное описание пространства, конструируемого памятью, ключевым для «Котика Летаева» утверждением: «ими черпаю я - гармонию бесподобного космоса» (347; 387). Сознание героя напрямую связано с астральным космосом, постепенно раскрывая его в себе и через себя - причем этот космос не враждебен ему, а, напротив, божественно гармоничен и ведет к «сверхчувственному» познанию мира особыми трансцендентными путями: «Я - художник действительности: в трехлетии я художник "треченто"» (378), «Пятилетний, я знал уже: - земля шар» (379), «пульс ритма блесков - мой собственный <…> образующий мне проход в иной мир» (384), «Помпул и Усов - еще мне не люди, а ощупи: космосов» (390), «встают комнаты Блещенских: это - комнаты Космоса, где клокочут лучи миллионами светлых пылинок» (412-413), «мой космос - страна, где я был до рождения! - мне стоит серым каменным домом» (419) и т.д. Это совсем не страшные метаморфозы «Петербурга», где соприкосновение с астральным космосом грозило дьявольскими трансформациями и смертью. Микро- и макрокосмос в «Котике Летаеве» оказываются в нерасторжимой связи, определяемой «самосознанием» по мере его становления и ведущей человека к сверхчувственной истине.
В финале романа это единение сознания с естественным миром, обретение зрения, способного видеть органическую геометрию жизни и ее многомерных пространств, достигает апогея, реализуясь в целом ряде диковинных картин:
Холоднело, легчало пространство былой головы; раскрываясь в спиралях развернутых листьев и почек: - - спиральное расположение листьев растений Ср. с высшей символикой спирали в статье «Линия, круг, спираль - символизма». теперь вызывает во мне впечатления крепнущей мысли, растущей спиралями <…> все во мне - все вовне: проросло, излилось - существует, танцует и кружится <…> мои полушария мозга <….> принимались дрожать: процветать <…> многообразие положений сознания относительно себя самого; воображалось: летющим многокружием <…> снять мне "Я" и лететь с ним через форточку в бесконечность: - - тысячелетием в тысячелетиях времени! (430-432)
Антропософский Дух, связывающий сознание человека с высшим космосом, здесь «прорастает <…> в детское тельце» героя (429) и, «тихо распускаясь, точно древо цветами» (превращающимися в лилии - которые затем «возникали» в Котике, «вырастали» из него и «врастали» в него), его «облекал в духовность» (434). Классическая линия развития (прежде всего социального и нравственного) героя Bildungsroman-а здесь заменяется эволюцией «духа», позволяющей открыть многомерный мир. Фактически Белый предлагает новую модель «детской автобиографии» - возможно, вдохновленную эпопеей Пруста с ее «обретением времени» через столь же «сверхчувственные» порталы памяти, но обогащенную антропософскими смыслами.
Так осуществляется в «Котике Летаеве» та «духовность души», что, по позднейшему заявлению Белого, «есть победа над царством Дракона в отдельных сознаниях, которые сложат по-новому новое царство культуры - духовное» Белый А. История становления… С. 189. . «Котик Летаев» отнюдь не «благостен» и не «беспроблемен» - напротив, лейтмотивом романа оказывается тема самопожертвования, реализующаяся в финальном образе распятого сознания; за ним, однако, в финальной фразе идет духовная «победа над Драконом»: «Во Христе умираем, чтоб в Духе воскреснуть» (443). Линия развития «самосознания», как и у Данте, сменяется от нисходящей - восходящей: «Миг, комната, улица, происшествие, деревня и время года, Россия, история, мир - лестница расширений моих: по ступеням ее я всхожу… к будущим: людям, событиям, к крестным мукам моим» (441).
Так намечает Белый в своем следующем романе «историю становления самосознающей души» в мире, описываемом истинной, органической геометрией. Конечно, наши наблюдения о магистральном «геометрическом» сюжете «Котика Летаева» - лишь пролегомены к более детальному разговору о его сложной «антропософской» структуре; мы же избрали его «отрицательную» проекцию в «Петербурге», который можно описать продолжением приведенной выше цитаты: «...или - погибнут, низвергнутые в Ариманову, в кантову картину природы, в бессмысленный липлопустой, обезъяченный мир» Там же.. Такой «липлопустой» мир мы и попытались описать в нашей работе. Однако без «отрицательной» программы не было бы и «положительной», и разработка этой проблемы - связи двух романов и целостной «истории становления геометрии» в претерпевающей постоянные метаморфозы эстетической системе Белого - еще ждет своих исследователей.
Список литературы
Источники:
1. Белый А. Арабески. Книга статей. М.: Мусагет, 1911.
2. Белый А. Воспоминания о Блоке // Белый А. Собр. соч.: В 8 т. Т. 4. М., 1995. С. 18-438.
3. Белый А. История становления самосознающей души // Белый А. Душа самосознающая. М., 1999. С. 62-476.
4. Белый А. Котик Летаев // Белый А. Сочинения: В 2 т. Т. 2. М., 1990. С. 293-443.
5. Белый А. Линия, круг, спираль - символизма // Труды и дни. 1912. № 4-5. С. 13-22.
6. Белый А. Мастерство Гоголя. М., Л., 1934.
7. Белый А. Москва под ударом // Андрей Белый. Сочинения: В 2 т. Т. 2. С. 444-622.
8. Белый А. На рубеже двух столетий. М., 1989 (Серия литературных мемуаров).
9. Белый А. Петербург / подг. Л.К. Долгополов. Л.: Наука, 1981 (Литературные памятники).
10. Белый А. Революция и культура. М., 1917.
11. Белый А. Ритм как диалектика и «Медный всадник». М., 1929.
12. Белый А. Эмблематика смысла. Предпосылки к теории символизма // Белый А. Символизм как миропонимание. М., 1994. С. 25-89.
13. Бердяев Н. Астральный роман (Размышление по поводу романа А. Белого «Петербург») // Бердяев Н.А. Типы религиозный мысли в России. Т. 3. Париж, 1989. С. 429-439.
14. Бугаев Н.В. Основы эволюционной монадологии. URL: http://bugayev.ru/bug2.htm. Дата обращения: 15.05. 2018.
15. Гоголь Н.В. Невский проспект // Гоголь Н.В. Полн. собр. соч.: В 14 т. Т. 3. С. 7-47.
16. Достоевский Ф.М. Братья Карамазовы // Достоевский Ф.М. Собр. соч.: В 15 т. Т. 9. Л., 1991. С. 5-571.
17. Замятин Е.И. Мы // Замятин Е.И. Собр. соч.: В 5 т. Т. 2. М., 2003. С. 211-368.
18. Иванов Вяч. Вдохновение ужаса (о романе Андрея Белого «Петербург») // Иванов Вяч. Собр. соч.: В 4 т. Т. 4. Брюссель, 1987. С. 619-630.
19. Танин Г. «Петербург» Андрея Белого // Речь. № 161. 16 июня. С. 2.
20. Штайнер Р. Четвертое измерение. Математика и действительность // Штайнер Р. Полн. собр. трудов. Т. 324а. М., 2007.
Научная литература:
1. Андрей Белый и Александр Блок. Переписка. 1903 - 1919 / Публ. А.В. Лаврова. М., 2001. Андрей Белый и Иванов-Разумник. Переписка / Публ. А.В. Лаврова и Д. Мальмстада. СПб., 1998.
2. Ахутин А.В. София и черт (Кант перед лицом русской религиозной метафизики) // Ахутин А.В. Поворотные времена. Статьи и наброски. СПб., 2005. С. 449-480.
3. Барковская Н.В. Поэтика символистского романа. Дисс. д.ф.н. Екатеринбург, 1995.
4. Белов В.А. Заглавие как способ пропозициональной организации художественного текста в романе А. Белого «Петербург» // Вестник Ленинградского государственного ун-та им. А.С. Пушкина. 2011. № 1. Т. 1. С. 168-172.
5. Богомолов Н.А. Андрей Белый и советские писатели. К истории творческих связей // Андрей Белый. Проблемы творчества. Статьи. Воспоминания. Публикации. М., 1988. С. 309-337.