ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ АВТОНОМНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ «НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ «ВЫСШАЯ ШКОЛА ЭКОНОМИКИ»
Факультет гуманитарных наук
Школа филологии
Выпускная квалификационная работа - бакалаврская работа
Парадоксы геометрии в романе А. Белого «Петербург»
по направлению подготовки 45.03.01 «Филология»
образовательная программа «Филология»
Хамитов Марсель Рустэмович
Рецензент д-р филологических наук, заведующая филиала Государственного музея А.С. Пушкина «Мемориальная квартира Андрея Белого» М.Л. Спивак
Научный руководитель к-т филологических наук, доц. М.И. Свердлов
Москва 2018
Аннотация
Дипломная работа посвящена одному из важнейших романов русского модернизма - «Петербургу» (1913) Андрея Белого. В фокусе исследования геометрическая тема, которая задает центральные мотивы романа (выступающих, вместо фабулы, опорой сложной символистской структуры) и на разных уровнях отражает его магистральный сюжет. Во Введении подробно объясняется специальный интерес Белого начала 1910-х гг. к математике и его разграничение двух «видов» геометрии - ложной («аримановой»), исходящей из кантовских «разумоцентричных» категорий и искажающей органический мир, и истинной, воплощающей антропософские представления о многомерном пространстве и прямой благотворной связи человека и астрального космоса. «Петербург», задуманный в трилогии «Восток и Запад» как олицетворение «дурного Запада», реализует первую геометрическую модель. Соответственно заложенной самим Белым дуальности романного пространства («физическое» и «ментальное») работа композиционно делится на две части. В первой главе рассматривается физический уровень, представленный, за исключением эпилога, городским топосом. Подробно анализируется связь романа с Петербургским текстом и воплощение в нем «дьявольской геометрии» на пространственном уровне. Во второй главе исследуется ментальный уровень «Петербурга» (согласно комментариям автора, первичный в романной вселенной), где также воплощается «ариманова» геометрия в болезненных, «искаженных» сознаниях героев. Магистральный сюжет «Петербурга» на обоих уровнях реализуется в форме парадокса: в мнимой борьбе хаоса и геометрии последняя сама оказывается источником дьявольской энергии, стремящейся уничтожить мир - что символически происходит в финале. Поиск альтернативного пути (и другой, органической, геометрии), намеченный в эпилоге, не мог воплотиться в «отрицательной» программе «Петербурга» и будет разработан, с учетом штейнеровского учения, в позднейших текстах Белого - прежде всего в «Котике Летаеве».
Оглавление
Аннотация
Введение
1. Петербург «Петербурга»: фантастическая геометрия романной вселенной
1.1 «Петербург» и Петербургский текст: от центона к символистскому геометрическому городу
1.2 Геометрическая загадка Пролога
1.3 Геометрия vs хаос: мнимая оппозиция
1.4 Геометрия как хаос: дьявольский парадокс Петербурга
1.5 Инфернальная геометрия астрального космоса
2. Парадоксы сознания в «геометрическом» мире
2.1 «Можно было бы роман назвать "Мозговая игра"»: общие соображения о ментальном пространстве «Петербурга»
2.2 «Геометризация мира» как попытка структурирования хаоса
2.3 «Геометрическая болезнь» сознания
2.4 От «геометрического апокалипсиса» к поискам нового мира
Заключение
Список литературы
Введение
Андрей Белый и геометрия.
Краткий обзор исследовательской литературы
Более чем столетняя перспектива позволяет уже с уверенностью сказать, что «исследовательская» судьба романа Андрея Белого «Петербург» (1913) сложилась удачнее, чем «литературная» (прежде всего читательская). Хотя он почти сразу, несмотря на недоумение «традиционных» критиков, был признан одним из важнейших русских романов начала столетия («быть может самый замечательный русский роман со времен Достоевского и Толстого» Бердяев Н. Астральный роман (Размышление по поводу романа А. Белого «Петербург») // Бердяев Н.А. Типы религиозный мысли в России. Т. 3. Париж, 1989. С. 429., «одно из величайших достижений прозы нашего века наряду с романами Джойса, Кафки и Пруста» Набоков о Набокове и прочем: Интервью. Рецензии. Эссе / ред.-сост. Н. Мельников. М., 2002. С. 202. Утверждение это, как часто у Набокова, крайне субъективно и мало симптоматично - и не помешало ему высмеять в «Даре» «капустный гекзаметр автора "Москвы"».) и оказал огромное влияние на прозаические поиски 1910-х и 1920-х годов Так, что уже в 1922 г. Мандельштам вынужден был заключать: «Русская проза тронется вперед, когда появится первый прозаик, независимый от Андрея Белого» (Мандельштам О.Э. Литературная Москва // Мандельштам О.Э. Слово и культура: Статьи. М., 1987. С. 200)., после смерти автора (1934 г.) роман официальным советским каноном был прочно забыт вместе со всем наследием писателя. Попытка Б. Пастернака, Б. Пильняка и Г. Санникова в известном некрологе не просто политически реанимировать имя Белого («деятельно определил свои политические взгляды, заняв место по нашу сторону баррикад»), но поместить его на вершине формирующегося литературного пантеона молодого государства («замечательнейший писатель нашего века, имя которого в истории станет рядом с именами классиков не только русских, но и мировых», «Джойс - ученик Андрея Белого», «большой вклад в нашу советскую культуру Известия. 1934. 9 января. № 8. Полный текст представлен, напр., в статье Н.А. Богомолова: Богомолов Н.А. Андрей Белый и советские писатели. К истории творческих связей // Андрей Белый. Проблемы творчества. Статьи. Воспоминания. Публикации. М., 1988. С. 336-337. ), закономерным образом встретила резкое сопротивление И вполне обоснованно (хотя Богомолов отмечает в этом панегирике «точность наблюдений» и «верность оценки положения Белого в литературе двадцатого века» (Там же. С. 336) - особенно в «джойсовском» вопросе, где исследователям фприходилось специально опровергать беспочвенное утверждение об «учительстве» Белого (Напр.: Старцев А.И. О Джойсе // Интернациональная литература. 1936. № 19. 31 марта. С. 5). Подробнее об истории этого некролога и его рецепции в советском литературном и политическом мире см.: Спивак М.Л. Первые отклики на смерть Андрея Белого в советской печати // Вестник РГГУ. История. Культурология. Филология. Востоковедение. 2007. № 9. С. 114-131. .
Новая история «Петербурга» начинается уже в 1980-е гг., когда Л.К. Долгополов практически воскрешает роман для советской науки (прежде всего переизданием «Петербурга» в «Литературных памятниках» в 1981 г. с обстоятельным комментарием). Во «Вводных замечаниях» своей монографии «Андрей Белый и его роман "Петербург"» (1988) Долгополов приводит написанные еще в 1925 г. слова О. Форш о непрочитанности шедевра Белого («"Петербург" и сейчас, когда он признан событием в литературе, до конца прочитан не многими) и подкрепляет их собственным видением - филолога позднесоветского периода: «за прошедшие десятилетия положение мало изменилось. То огромное и значительное содержание <…> еще не осмыслено нами в должной мере» Долгополов Л.К. Андрей Белый и его роман «Петербург». Л., 1988. С. 9..
Тридцать лет спустя можно с осторожностью предположить, что работа по «базовому» филологическому освоению главного романа Белого, т.е. включение его в контекст эволюции русской литературы и определение его места в ней (выявление сложной системы подтекстов и реминисценций, реконструкция биографического и культурного контекста, анализ рецепции романа и т.д.), осуществлена в большой мере - во многом благодаря усилиям самого Долгополова. Действительно, уже в 1980-е гг. происходит знаковое повышение внимания к творчеству Белого. Прежде всего нужно упомянуть объемный сборник «Андрей Белый. Проблемы творчества» (М., 1988), составленный С. Лесневским и А. Михайловым и объединивший множество крупных ученых, включая самого Долгополова, - Ю.М. Лотмана, З.Г. Минц, М.Л. Гаспарова, Вяч.Вс. Иванова, А.В. Лаврова, Н.А. Богомолова и многих других. Характерным образом только одна статья в этом сборнике («Второе пространство в романе А. Белого "Петербург"» В.М. Пискунова) посвящена «Петербургу». Во многом такая «центробежная» направленность статей - а центральное место этого романа в творчестве Белого редко вызывает сомнения - наверняка мотивирована стремлением охватить малоизвестные части богатого наследия писателя. Однако не в меньшей степени это обусловлено и тем, что исследования Долгополова уже заполнили эту главную «нишу» (тем более что его монография вышла в том же 1988 г.) и тем самым открыли дорогу к другим текстам Белого.
Наличием такой специальной монографии - превышающей по объему сам «Петербург», - может похвастаться далеко не каждый классический роман (особенно не включенный в школьную хрестоматию). Долгополов здесь ставит и прорабатывает множество «пропедевтических» задач, решение которых необходимо для полноценного анализа уникальной романной структуры «Петербурга». Сюда входит и детальный комментарий ко всем темным местам романа (в издании 1981 г. - последовательно ко всему тексту) и его сложной системе цитат, и реконструкция истории создания «Петербурга» с включением его в контекст как творчества Белого, так и социально-культурного «воздуха» этого времени и всей русской литературы XIX- начала XX вв, с которой роман явным образом ведет диалог. Неудивительно, что новые исследования, посвященные «Петербургу», так или иначе ориентируются на ставшую классической монографию Долгополова и в большей степени посвящены конкретным аспектам романа (например, его ритмической организации или политической составляющей). Принцип «бритвы Оккама» в этом случае говорит, что раз уже написана объемная монография, претендующая на всеобъемлющий комментарий к «Петербургу» и, в пределе, на исчерпывающее объяснение этого литературного феномена, то нет необходимости в других «целостных» анализах.
В то же время сама всеохватная установка долгополовской монографии, усиленная ее «первопроходным» статусом, провоцировала стремление обеспечить читателя, еще не «приученного» к Белому, детальным комментарием (включая текстологический) к самым разным аспектам романа вместо целостного и системного анализа его структурных принципов. Более того, только треть книги посвящена собственно «Петербургу» (большую ее часть занимает реконструкция жизни и творчества Белого «до» и «после "Петербурга"»), и из этой трети лишь половина - поскольку в первых двух главках рассматриваются основные редакции и историко-литературные источники «Петербурга» - непосредственному анализу роману. Здесь Долгополов последовательно разбирает сначала ключевую не только для Белого, но для всей русской историософской мысли XIX-начала XX вв. антитезу «Запад-Восток», а затем «Петербург "Петербурга"» (в издании 1981 г. эта главка названа «Принципы и приемы изображения города»). Выбор именно этих двух топосов (собственно, темы и объекта романа) для целенаправленного анализа понятен. Он позволяет удобно выйти ко многим историко-литературным контекстам - от полемики славянофилов и западников, публицистики Достоевского и пророчеств Вл. Соловьева в первом случае до всей богатой традиции «Петербургского текста» (хотя к концепции В.Н. Топорова Долгополов, кажется, специально не обращается) во втором. В рамках этих двух парадигм, истории идеи и истории литературного топоса, Долгополов и предлагает свое видение «Петербурга» - как романа, по-новому осмысляющего тесно связанные друг с другом петербургский сюжет и проблему пути России «меж Западом и Востоком». По мысли исследователя, Белый не только критически переосмысляет опыт «сухой и мертвящей западной цивилизации», воплощенной в «прямизне петербургских проспектов», но и показывает «губительность» «объединения восточного и западного начал», о котором мечтал Соловьев и которое уже произошло в России, «сведя на нет исходно-исторические, национальные истоки ее развития» Там же. С. 294, 290. . Однако, как утверждает Долгополов во введении, «главным открытием» Белого стало «новое понимание человека <…> как величины космогонического плана, как части единого мирового природного целого» - а именно, изображение героя «на грани двух сфер существования <…> сферы быта и сферы бытия» Там же. С. 8, 6. . Сопряжение быта и бытия, их взаимоперетекание - вот та найденная Долгополовым формула (неоднократно повторенная им в монографии), что отличает собственно беловское мировидение в «Петербурге».
Целостного развития - т.е. выявления того, как и по каким романным законам происходит это совмещение двух «сфер» и как это соотносится с темой «Востока и Запада» и петербургским пространством - этот безусловно важный тезис не получает. Долгополов ограничивается отдельными комментариями к тем элементам романа, что связаны с проблемой быта и бытия, - фантастическим событиям (оживление памятника, фигура «печального и длинного»), парадоксам сознания, историко-мифологическим проекциям борьбы «Отца и Сына» и др. Многие из этих наблюдений, несомненно, стали основой для последующих анализов «Петербурга» и будут по необходимости использованы нами, однако они не образуют единой концептуальной рамки, позволяющей выявить магистральные элементы романной структуры и тем самым дать «ключ» к ней. По всей видимости, перед Долгополовым и созданным им комментарием стояли другие «сверхзадачи», не подразумевающие того целостного и последовательного анализа базисных принципов романа, которые нам сейчас кажутся необходимыми для понимания его структуры. Во-первых, как и в упомянутом некрологе 1934 г., - реабилитировать имя Белого и утвердить его гениальность; отсюда неизбежная оценочность и излишняя экзальтированность многих формулировках Напр.: «Широко, с подлинным гениальным размахом излагает Белый свою точку зрения в знаменитом лирическом отступлении» (С. 301); «Белый не последователь Мережковского, который слишком наивен, художественно невысок для него <…> Белый гораздо глубже, значительнее и сложнее» (С. 293).. Во-вторых - подчеркнуть «советскость» писателя-символиста, причем не сложное совмещение мистических исканий позднего Белого с советским контекстом, как это делают современные исследователи Прежде всего см.: Спивак М.Л. Андрей Белый - мистик и советский писатель. М., 2006., а именно предвосхищение в «Петербурге» марксистского метода, пионером которого будто бы выступает Белый «Белый здесь - стихийный диалектик. Он, конечно, не осознает во всей глубине смысла того противостояния <…> но оно им уже открыто, осознано как классово-антагонистическая структура города» (С. 331). Ср. также с финалом главы о «Петербурге»: «именно этой своей стороной он объективно соприкасается с реальной действительностью <…> в годы, предшествовавшие социалистической революции» (С. 340). .
Вторая задача была необходима для «официального» утверждения первой - что, как кажется, удалось Долгополову в полной мере. Последующие исследования в большей степени концентрируются на отдельных аспектах «Петербурга» - от цитатных (прежде всего городских) См., напр.: Вовна А.В., Кихней Л.Г. Преломление «Петербургского мифа» в городском тексте Андрея Белого «Петербург» // Вестник Костромского государственного ун-та. 2011. № 1. С. 132-138; Полещук Л.З. Пушкинский миф о Петербурге в романе А. Белого «Петербург» // Вестник Российского ун-та дружбы народов. 2007. № 3-4. С. 15-21. и «идеологических» (например, проблема террора и паранойи Грюбель Р. Террор, жуткое и возвышенное в «Детях Сатаны» С. Пшибышевского и «Петербурге» А. Белого: роман как бомба // Миры Андрея Белого. Белград-М., 2011. С. 401-416; Сконечная О. Русский параноидальный роман. Федор Сологуб, Андрей Белый, Владимир Набоков. М., 2015. ) наслоений до микродеталей романа (мотив живописи, цветовая гамма и т.д. Напр.: Коно В. Функция живописи в «Петербурге» Андрея Белого // Миры Андрея Белого. С. 827-836; Пак Ё. «Петербург»: семантические функции зеленого, красного и белого цветов, основанные на «Науке о цветах» Рудольфа Штейнера // Там же. С. 837-842. ). Роман Белого, прямо ориентирующийся на хрестоматийные сюжеты русской литературы XIX в. и одновременно кардинально реформирующий каноническую модель русского романа, оказался особенно удобным для применения самых разных аналитических методов - от лингвистического Прежде всего - в связи с особым ритмизированным нарративом романа и «фрагментарными» (с ориентацией на «Братьев Карамазовых») названиями его главок, напр.: Белов В.А. Заглавие как способ пропозициональной организации художественного текста в романе А. Белого «Петербург» // Вестник ЛГУ им. А.С. Пушкина. 2011. № 1. Т. 1. С. 168-172. до семиотического (концепт «Петербургского текста» В.Н. Топорова и ориентирующиеся на него работы, включая упомянутую статью А.В. Вовны и Л.Г. Кихней). Один из самых ярких примеров такого плюралистического освещения «Петербурга» - вышедший в 2011 г. сборник «Миры Андрея Белого». Он, очевидно, уступает уже рассмотренному сборнику 1988 г. по числу «звездных» авторов и общему уровню статей, зато объединяет исследователей едва ли не со всего мира - включая, например, Японию - и представляет сразу несколько работ, посвященных «Петербургу» и воплощающих этот «веер» подходов (это видно уже по названиям тех статей, что мы перечислили ранее). Как итог, мы имеем множество увлекательных исследовательских сюжетов, связанных с тем или иным аспектом главного романа русского модернизма, но все еще не можем сформулировать организующие принципы этого текста - то есть, по известной формалистской формуле, показать, «как сделан "Петербург"».