Математиком сам Белый так и не стал - несмотря на устойчивое заблуждение о полученном им математическом образовании; по настоянию отца он обучался на естественном отделении физико-математического факультета Московского университета. Впрочем, уже в эти годы несомненен его «врожденный» (или, вернее, «вживленный») интерес к математическим вопросам - ср. с характерным эпизодом в автобиографии: «мы с А. С. оказались во главе <…> группы студентов, обратившихся к приват-доценту Виноградову с просьбой читать нам аналитическую геометрию и дифференциальное исчисление <…> я присутствовал на лекциях и раз даже продифференцировал Виноградову» Белый А. На рубеже двух столетий. С. 438. . Позднейшие увлечения Белого вопросами современных ему физики, высшей математики и естествознания (см. в первой главе о четвертом измерении) хорошо известны; еще характернее его филологические и прежде всего стиховедческие штудии.
Здесь проявляется его склонность именно к геометрическому представлению - и «Ритм как диалектика и "Медный всадник"» (1929), и «Мастерство Гоголя» (1934) содержат огромное количество разнообразных схем, графиков, планиметрических представлений текстовых структур, что часто становилось предметом пародий (например, в «Даре» Годунов-Чердынцев, начитавшись Белого, пытается иллюстрировать ритм своих стихов «трапециями и прямоугольниками», но выходит «чудовище <…> из кофейниц, корзин, подносов, ваз Набоков В. Дар // Набоков В. Собр. соч.: В 4 т. Т. 3. М., 1990. С. 134-135. ). Уже ранняя манифестарная статья Белого «Эмблематика смысла» (1909) представляет макаронические «геометрико-мистические» концепции - ср. со следующим пассажем: «Символическое триединство (A1BC1) венчает собой другой треугольник (А3ВС3), в углах оснований которого находятся гносеология и религиозное творчество» Белый А. Эмблематика смысла. Предпосылки к теории символизма // Белый А. Символизм как миропонимание. М., 1994. С. 46-47. (с соответствующей треугольной схемой). Наконец, наибольший интерес для нас представляет напечатанная непосредственно во время написания «Петербурга» (в № 4-5 «Трудов и дней» за июль-октябрь 1912 г.) статья Белого «Линия, круг, спираль - символизма» с оригинальной «околотеософской» интерпретацией символа на примере геометрических фигур (отдельные положения этой статьи мы упомянем уже при анализе пространства «Петербурга»).
По всей видимости, «геометризация» материала - его синтезирование и представление в виде конкретных планиметрических схем - была органична самому способу мышления Белого. Теоретические штудии, начиная с ранних (до «Петербурга»), в полной степени развертывают математический и прежде всего «геометрический» потенциал, очевидно заложенный под влиянием отца и развитый в студенческие годы. В ранних художественных текстах Белого, однако, геометрия представлена куда более скудно - можно выявлять ее отдельные элементы в «Серебряном голубе» и особенно в самом построении «Симфонии (2-ой, драматической)», однако никакой ключевой роли она здесь, очевидно, не играет. Геометрия как художественная проблема начинает выкристаллизовываться для Белого уже в начале 1910-х гг., т.е. непосредственно во время задумки и написания «Петербурга» - когда он, по собственным словам, изжил в себе «кантианца» и, что для нас особенно важно, познакомился с антропософским учением, а затем и с его основателем Р. Штейнером Об истории личного знакомства Белого со Штейнером в мае 1912 г. и подготовке к этой встрече см. главку «Андрей Белый - Мария Сиверс - Рудольф Штейнер: история в шести письмах» в монографии М.Л. Спивак (Андрей Белый - мистик и советский писатель. С. 41-116).. Полемический стык этих двух философских систем обогатил геометрическую проблему новыми смыслами и сделал ее одним из главных объектов пишущегося романа.
Итак, если воспользоваться излюбленной геометрико-физической метафорикой самого Белого, «векторов» сил, влияющих на его интерес в 1910-е гг. к геометрической проблематике, как минимум три - мифологизированная фигура отца-математика, вырабатываемая на планиметрических схемах теория символизма и сложный переход от «(нео)кантианства» к антропософии. «Равнодействующей» этих сил тогда можно попытаться представить геометрическую структуру «Петербурга», в котором очевидны следы всех трех биографических сюжетов автора (черты Бугаева-старшего в сенаторе, «кубистическая» поэтика, «побег» сына-кантианца от Канта к Сковороде, антропософские «расширения сознания» и т.д.). Но если отношения с отцом скорее дают биографический материал для образной системы романа, а теоретические штудии обуславливают отмеченный критиками «кубистический» метод, то «столкновение» Канта и Штейнера важно для понимания самой природы геометрии в космосе «Петербурга» и ее «полюса».
Иными словами, необходимо ответить на «базовый» для нашего анализа вопрос - как в романном мире оценивается геометрия, как позитивная («конструктивная») или негативная («деструктивная») сила? Учитывая то, что «Петербург» традиционно (и вполне обоснованно) трактуется как роман-предупреждение о грядущей «восточной угрозе», чреватой наступлением хтонического хаоса, - в свете соловьевских концепций и катастрофической для России Русско-японской войны, - мы вправе видеть в «геометрическом» (т.е. упорядочивающем пространственные формы) начале если не спасение от этого хаоса, то, во всяком случае, противовес ему. Однако уже первое прочтение романа опровергает такое представление, и очевидна инфернальная подсветка как геометрического Петербурга, так и «геометризации» мира сенатором (в независимости от оценки самого образа Аполлона Аполлоновича, излишне демонизированного советской критикой). При этом то, что мы знаем об отношении Белого к геометрии и об ее трактовке в антропософии, не дает никаких оснований заявлять, что она мыслится Белым как ложное и/или дьявольское начало - но в «Петербурге» оно, несомненно, выступает именно таким.
Этот парадокс подводит нас к необходимости проблематизировать само понятие «геометрии» (до сих пор употреблявшееся нами как самоочевидное) и обозначить, какая именно геометрия дискредитируется и «инфернализируется» в романе. Вытеснение Канта Штейнером, произошедшее в мировоззрении Белого непосредственно перед созданием «Петербурга», представляется здесь чрезвычайно значимым. Та геометрия, что управляет (как мы постараемся показать) романным миром, ошибочна и губительна - поскольку рождена противоестественным насилием разума над природой, т.е. божественным миром; красноречивой иллюстрацией этого становится искусственный Петербург. Это - для Белого 1910-х гг. - геометрия кантовская, которая в «Критике чистого разума», как известно, доказывает априорное существование категории пространства в сознании человека и, более того, существует только посредством мышления, так как «трансцендентальной реальности пространство не имеет» Гайденко П.П. Обоснование геометрии у Платона, Прокла и Канта // Гайденко П.П. Научная рациональность и философский разум. М., 2003. С. 301. См. также С. 299-300.. Неслучайно именно Канта Николай Аполлонович в бредовой встрече с «прапрадедом Аблаем» (главка «Страшный суд») предлагает в качестве основания «монгольского дела» - и туранец в ответ заменяет его «Проспектом» (237), утверждая внутреннее родство европейской геометрии и восточного хаоса Ср. с оригинальной концепцией И.Ю. Светликовой, демонстрирующей не только убеждение русской интеллигенции начала XX в. в родстве кантианства и восточной философии (например, Упанишад), но и знакомство Белого с такой интерпретацией Канта: Светликова И.Ю. Кант-семит и Кант-ариец у Белого // Новое литературное обозрение. 2008. № 93. URL: http://magazines.russ.ru/nlo/2008/93/sv5.html. Дата обращения: 11.05.2018. (подробнее это будет рассмотрено в первой главе). То, что «рассудочная» геометрия Канта в мире «Петербурга» оборачивается дьявольской, весьма характерно - демонизация Канта в русской философской и художественной мысли хорошо известна Об этом см.: Ахутин А.В. София и черт (Кант перед лицом русской религиозной метафизики) // Ахутин А.В. Поворотные времена. Статьи и наброски. СПб., 2005. С. 449-480.. В главке «Кант» «Истории становления самосознающей души» (1926) Белый уже прямо сводит счеты с бывшим «кумиром» и, рисуя непритязательную картину гальванизации трупа Канта (прямо отождествленного с Ариманом) в конце XIX в. в новых философских теориях, говорит о мертвом и мертвящем духе самой кантиановской философии, математически «штампующей» мир через призму критики разума и «кантианизирующей» природу: «Под формою Кантова духа - пришел: Ариман! Так сказать, - воплотился!»; «предмет истребления под формой кантианизации <…> возникает картина природы, - захват Ариманом природы» Белый А. История становления самосознающей души // Белый А. Душа самосознающая. М., 1999. С. 182, 187. .
Как на место Канта в мировоззрении Белого пришел Штейнер, так и кантовской геометрии должна была быть противопоставлена штейнеровская. Можно повторить вслед за современным исследователем позднего Белого: «для человека, не посвятившего себя антропософии, одолеть все 400 (sic!) томов "Доктора" - практически невозможно» Белоус В.Г. «История становления самосознающей души» Андрея Белого: историко-философские параллели // Миры Андрея Белого. С. 616. На самом деле опубликованных томов штейнеровского наследия (пока еще) меньше 400, однако утверждение остается справедливым.. Для наших скромных целей, однако, достаточно «математического» тома 324а, в котором собраны лекции Штейнера по антропософской интерпретации четырехмерного пространства (1905 и 1908 гг.) и его ответы на вопросы слушателей по этой теме (1904-1922 гг.). Подробно штейнеровская трактовка четвертого измерения будет рассмотрена нами в финале первой главы (в связи с «астральным» уровнем Петербурга); пока же обозначим только главные ее положения. По Штейнеру, произошедшая во второй половине XIX в. революция в геометрии (которую он подробно объясняет с математическими чертежами на доске), подкрепленная в начале XX в. открытиями в области физики, отражает антропософское представление о многомерной структуре пространства. Неорганический предметный мир у Штейнера существует в рамках трех измерений, растения четырехмерны, животные пятимерны и, наконец, человек является шестимерным существом Штайнер Р. Четвертое измерение. Математика и действительность // Штайнер Р. Полн. собр. трудов. Т. 324а. М., 2007. С. 95-96. На лекциях 1905 и 1908 г. Белый, очевидно, не мог присутствовать, но с основными тезисами Штейнера и предвосхищающими их теософскими положениями Блаватской познакомился еще задолго до личного знакомства в мае 1912 г.. Однако эта многомерность доступна сознанию человека не изначально, а в ходе «погружения в себя посредством сверхчувственного представления» Там же. С. 208. - и антропософские духовные упражнения должны позволить человеку выходить в астральное пространство и получать это откровение о мире. Критикуя кантовское представление о пространстве, об «авторитетности которого не может быть и речи», поскольку базируется оно на «устаревшей» евклидовой геометрии, Штейнер постулирует геометрию новую, не подчиняющуюся «земным» законам: «В астральном пространстве господствует другая геометрия» Там же. С. 204, 126. Ср. также с описанием критики Канта у Штейнера в «Истории становления...» Белого (Белый А. История становления... С. 181).; «математика, геометрия перестают быть правильными, когда вступают в духовный мир» Штайнер Р. Новая и древняя наука посвящения. URL: http://www.anthroposophy.ru/index.php?go=Pages&in=view&id=134. Дата обращения: 10.05.2018. . Принципы этой геометрии Штейнер прямо не формулирует - видимо, они и не поддаются «кантианизации», - но очевидна ее органическая, «одухотворенная» сущность (наподобие архитектурного замысла Гётеанума), воспринятая Белым как «новое пифагорейство» Ср. в письме Иванову-Разумнику: «я хочу быть пифагорейцем <…> [припадать] на старости лет к пифагорейскому ритму, к фигуре» (Переписка. С. 437). См. также его описание мистических пифагорейских чисел в антропософии (Белый А. История становления... С. 474). . Эта антропософская геометрия должна отражать сущность сложной многомерной системы органического мира и - в противовес «мертвящей», «рассудочной» геометрии Канта - не отделять «ноумены» от сознания, но, напротив, напрямую соединять его «микрокосм» с астральным миром.
Таковы в общих чертах два «полюса» геометрии, маячащие в художественном мире Белого. Это не означает, однако, что в романе этот переход от «отрицательного» кантианства к «положительному» штейнерианству явлен. Напротив, место «Петербурга» в запланированной трилогии «Восток или Запад» всегда вполне определенно обозначалось автором как отрицательная программа. Так, в письме Блоку он сетует: «про Петербург пишу ужасы» (хотя, будучи туристом, проклятой связи с ним не имеет); Иванову-Разумнику говорит о «сплинном "Петербурге"» и его «отрицании современности», а в беседах с Доктором и его женой М.Я. Сиверс формулирует «сверхзадачу» романа и всей трилогии: «Первая часть [«Серебряный голубь» - М.Х.] изображала дурной восток в России, вторая - дурной запад»; «вторая часть говорит "нет" искаженному [в России] западу»; «меня охватывает стыд и страх: до чего темен и беспросветен мой роман <…> И лишь в третьей части "Невидимый град" должно явиться "да"» Цит. по: Спивак М.Л. Андрей Белый - мистик и советский писатель. С. 168, 171. Подр. о задумке трилогии и ее описании Белым см.: Там же. С. 166-188. .
«Положительной» программы, как и Гоголь, Белый так и не дал (впрочем, отдельные ее элементы исследователи закономерно видят в последующих романах). Для нас важна сама установка «Петербурга» на отрицание «дурного запада» - не в фанатическом смысле рьяных славянофилов, а как неправильной, искривленной европейской культуры. Художественным воплощением этого и становится в романе неправильная геометрия, исподволь извращающая просвещенческую программу и оборачивающая ее губительным хаосом. В этом и заключается, по нашему мнению, магистральный парадокс геометрии «Петербурга»: то, что должно было оберегать культуру от хаоса, само оказывается источником хаоса; так Кант в восприятии Белого оборачивается Ариманом.
Мир «Петербурга», следовательно, должен быть проанализирован как внешне выстроенный по законам «прямоугольной», рациональной планиметрии (первый уровень геометрии), а внутренне управляемый дьявольскими силами. Искривляются все уровни романной вселенной - в «Петербурге» это физическое, ментальное и астральное пространства. Последний закономерно принято связывать с антропософией. В то же время важно понимать, что если у Штейнера выход в астральный космос благотворен и необходим для сверхчувственного познания мира, то в «Петербурге» он враждебен и агрессивен по отношению к человеку, поскольку неправилен по своей природе и создан «аримановским» извращением «мира духовного» Такое представление Белого о кантовском «мире духовном» (Белый А. История становления... С. 188) будет подробнее рассмотрено нами в финале первой главы.. Однако столь же сильная, как и в антропософии, прямая связь и «физического», и «ментального» пространств романного мира с этим дьявольским астральным космосом побудила нас не выделять анализ в отдельную главу, но рассматривать его инфернальное воздействие на каждом из уровней.
Итак, композиция нашей работы в силу выбранного «геометрического» фокуса ориентируется на пространственную организацию «Петербурга». Соответственно этой структуре в первой главе в фокусе для нас будет «физический» мир, т.е. в этом случае городской уровень - черпающий мифологию «дьявольской геометрии» в богатой традиции Петербургского текста XIX в. - и его инфернальное «четвертое измерение». Во второй главе мы сосредоточимся на ментальном пространстве «Петербурге», заданном парадоксальной «мозговой игрой» и через «расширения сознания» уже напрямую связанном с астральным космосом. Сознание это, по нашему мнению, также организовано по принципам «неправильной геометрии» - будучи отравлено тем же «дурным западом».
«Правильное» сознание, реализующее антропософские представления о сверхчувственном познании мира и органическом соединении микро- и макрокосма, будет представлено уже в позднейших трактатах Белого, а еще раньше - в «Котике Летаеве». Эта линия «положительной» (органической) геометрии мира будет намечена в «Заключении»; пока же рассмотрим подробнее геометрическую структуру «Петербурга» и ее «дьявольские» парадоксы.
1. Петербург «Петербурга»: фантастическая геометрия романной вселенной
1.1 «Петербург» и Петербургский текст: от центона к символистскому геометрическому городу
«Центонность» романа Белого - т.е. чрезвычайная густота аллюзий, реминисценций, прямых цитат на самых разных уровнях «Петербурга» -подчеркивается не только в любой посвященной ему статье (наиболее кропотливая работа по дешифровке этого «центона» проделана, как уже упоминалось, Долгополовым), но и самим автором. Достаточно упомянуть наиболее выделенные цитатные планы. Это пушкинские эпиграфы (не всегда точные) к каждой главе, очевидная связь фабулы «Петербурга» с центральной линией «Бесов» Достоевского Связь эта многократно подчеркивалась уже первыми критиками - зачастую в негативном ключе (как слабое подражание Достоевскому). Так, Вяч. Иванов писал о «злоупотреблении внешними приемами Достоевского, при бессилии овладеть его стилем и проникать в суть вещей его заповедными путями», добавляя, что «Достоевский для Андрея Белого вообще, по-видимому, навсегда останется книгой под семью печатями» (Иванов Вяч. Вдохновение ужаса. С. 619). , наконец, разбросанные по всему тексту отсылки к «Арабескам» Гоголя и «Медному всаднику» Пушкина. Свойственная модернистским текстам цитатная плотность в «Петербурге» в характерной для Белого манере - так, еще «Пепел» (1909) открыто позиционировался как «некрасовский» сборник - становится особенно заметной и даже намеренно «выставленной».