Источник этой энергии в романе прямо называется и, в рамках Петербургского текста, возводится к литературному (и культурному) мифу о сотворении города на болотах Неслучайно Бердяев в рецензии на «Петербург» заново реконструирует этот миф, в том числе и литературный (подчеркивая, уже из «петроградского» 1916 г., «исторический» взгляд автора): «Было что-то странное, жуткое в возникновении Петербурга <…> что-то разом и властно порабощающее и призрачное. Магической волей Петра возник Петербург из ничего, из болотных туманов. Пушкин дал нам почувствовать жизнь этого Петербурга в своем "Медном всаднике". Славянофил-почвенник Достоевский <…> раскрывал в нем безумную русскую стихию» (Бердяев Н.А. Астральный роман... С. 429). . Согласно этому мифу, по воле Петра из бесплодной и проклятой земли - то есть в акте насилия европейского разума над природой (вспомним позднюю интерпретацию кантианства Белым) - возникла новая столица, прямыми проспектами «сковавшая» болотный хаос и водную стихию, которые подспудно ждут реванша. Такой противоестественный демиургический акт объясняет и двойственное, «призрачное» бытие Петербурга, существующего против природы, и парадоксальную связь самого города с той хтонической энергией, которую он сам должен был «обуздать». Эта история заново воспроизводится Белым и подводит романному миру мифологическую основу, объясняющую происходящие в нем события:
Верно в те далекие дни, как вставали из мшистых болот и высокие крыши, и мачты, и шпицы, проницая зубцами своими промозглый, зеленоватый туман -
- полетел к Петербургу оттуда Летучий Голландец <…> чтобы здесь воздвигнуть обманом свои туманные земли и назвать островами волну набегающих облаков; адские огоньки кабачков двухсотлетие зажигал отсюда Голландец (20) Здесь и далее синтаксическое и абзацное деление текста в «Петербурге» приводится в авторской редакции (по долгополовскому изданию 1981 г.). ;
Параллельные линии на болотах некогда провел Петр; линии те обросли то гранитом, то каменным, а то деревянным забориком (23).
Здесь намечены многие упомянутые компоненты петербургского мифа, включая и инфернальную составляющую. Петровский акт европеизации русского «хаоса» - неслучайно Петр назван Голландцем - дал начало амбивалентной природе Петербурга. Так же двойственна и сама прямолинейная форма города. Геометрическая выстроенность проспектов несет в себе заряд европейского Просвещения, описанный уже в Прологе (нумерация домов для облегчения управления), и тем самым будто бы противопоставлена хаотической бесформенности внегородского пространства. Однако осуществляемое Петром творение, соперничающее с божественным и мнимо созидающее благо, оказывается его травестированным двойником и антиподом. Сотворенные земли, в описании Белого, туманны и обманны, и за внешней стройностью скрываются адские огоньки. В самой «правильности» и «выверенности» геометрического города заложено при его создании то противоречие формы и содержания, которое и обуславливает, по нашему мнению, главный парадокс геометрии в романе. Этот парадокс можно сформулировать следующим образом: геометрическая форма, которая должна инициировать позитивное (рационально-просвещенческое) преображение пространства, оказывается дьявольской, враждебной по отношению к человеку, и не побеждает хтонический хаос, но сама является источником его энергии.
В той сложной христианско-символистской конструкции, которую предлагает Белый в своем романе, борьба «светлых» и «темных» сил происходит внутри дьявольского города, на подчиненной ему территории - и поэтому если «светлая» сторона дана только в расплывчатой фигуре «печального и длинного», то инфернальные силы представлены в самых разных формах, включая геометрические. Тогда наша попытка выстроить геометрическую систему Петербурга закономерно связана с вопросом о телеологии зла (хаоса) в романе и парадоксальном воплощении этой хаотической энергии в строгих формах. В соответствии с этой логикой парадокса мы постараемся, кратко обозначив загадку Пролога, сначала наметить «первый» уровень городской геометрии (мнимо противопоставленной хаосу), а затем выявить ее внутреннюю (хаотическую) сущность, объясняющую ее парадоксальное бытие в романной вселенной.
1.2 Геометрическая загадка Пролога
Знаменитый Пролог к роману открывается обращением к «гражданам», где в форме катехизиса - пародирующей одновременно школьные учебники и официозную риторику - даются определения группе «простых» понятий. Ряд дефиниций последовательно сужается от Русской империи к Петербургу и Невскому проспекту - изначально вводя столичный город, репрезентирующий всю империю, как «главного героя романа». Эти определения обращают на себя внимание несколькими гротескными чертами. Во-первых - своей внутренне алогичной, вывернутой формой, пародийно калькирующей пропагандистские образцы («есть - Петербург, или Санкт-Петербург, или Питер (что - то же). На основании тех же суждений Невский проспект есть петербургский Проспект» (9)). Во-вторых, эти вывернуто-математические формулы катехизиса («Что есть Х? - Х есть…»; «Х обладает… свойством»; «что - то же», «на основании тех же суждений» и т.д.), по мере сужения предмета описания к Невскому проспекту как метонимии Петербурга, вводят геометрические объекты уже напрямую. Математика - и, в частности, интересующая нас геометрия - из пародийного языка описания (логики) становится ключевой составляющей центрального образа романа, вынесенного в его заглавие.
Как определяется в этом «геометрическом катехизисе» городское пространство? За исключением последней части Пролога, Петербург задается только через Невский проспект. Он претендует уже не просто на символическую замену столицы по частотному в официозных текстах принципу синекдохи, но на роль магистрального (в том числе и в изначальном, геометрическом смысле) петербургского элемента, задающего все пространство города. Тем самым Петербург предстает - сообразно расхожему культурному мифу и вопреки реальной топографии - бесконечным множеством аналогичных проспектов; точно так и будет сформулирована петербургская формула немногим позже, в главке «Квадраты, параллелепипеды, кубы»: «Весь Петербург - бесконечность проспекта, возведенного в энную степень» (22; и эта формула, и вся главка с характерным «геометрическим» заглавием» нам еще понадобятся).
«Разительные свойства» заменяющего Петербург Невского проспекта, на первый взгляд, абсурдны именно своей невыразительностью, «нулевой референцией», не связывающей определяемое слово ни с каким конкретным объектом реальности: «Невский проспект обладает разительным свойством: он состоит из пространства для циркуляции публики» (9). В качестве характеристики выступает общее свойство любого объекта - «наполненность пространством», - уточняемое лишь введением в это пространство публики и ограничивающих домов, что также не выделяет проспект из любых других городских пространств. Затем по закону этой извращенной анти-математической логики умозрительные построения начинают «буксовать», изнутри уничтожая причинно-следственные связи дословно повторяющими сказанное тавтологическими конструкциями: «Невский Проспект, как и всякий проспект, есть публичный проспект; то есть: проспект для циркуляции публики <…> образующие его боковые границы дома суть - гм... да:... для публики» (Там же). Наконец, завершается этот риторический период обесценивающим все логические «упражнения» трюизмом с мерцающей гоголевской цитатой (из финала «Невского проспекта») - что проспект электрически освещается вечером, а не днем (Там же).
Следом за этим пародийным потоком слов, намеренно «забалтывающим» читателя (о том, как уже в этой «болтовне» расставляются важные для нас маркеры, скажем позднее), задаются две ключевые для романа и для всей мифологии Петербургского текста характеристики проспекта-города - прямолинейность и европейскость: «Невский проспект прямолинеен <…> потому что он - европейский проспект» (Там же). Прямоугольная геометричность отождествляется с европейски-просветительской культурой - ср. с описываемой рационализацией городского пространства: «нумерация идет в порядке в домов - и поиски нужного дома весьма облегчаются» (Там же). «Европейскость» Петербурга задана в оппозиции «русскости» остального пространства империи - в соответствии с этим его геометричности противопоставлена хаотичная бесформенность Москвы и провинции: «Прочие города русские представляют собой деревянную кучу домишек» (Там же; будет повторено в начале главке «Квадраты, параллелепипеды, кубы», 20).
Уже на уровне Пролога мы видим первый «парадокс геометрии» - в смысловом зазоре между описываемым объектом (прямолинейным городом, воплощающим и доводящим до предела идею проспекта) и ироническим языком его описания, «анти-логика» которого могла бы быть представлена в зигзаговой или круговой (с постоянными повторениями, тавтологическими возвращениями и т.д.) форме Это заставляет вспомнить о стерновских «чертежах» в «Жизни и мнениях Тристрама Шенди, джентльмена»; стерновской субстрат в нарративных ходах Белого часто отмечался. . В сюжете «Петербурга» эта оппозиция будет многократно отыграна; пока же зафиксируем ее значимость для экспозиции к роману.
По этой же «абсурдной» логике автор из привычного для Российской империи парадокса с двумя столицами выводит не менее традиционный, но уже литературный, парадокс двойного бытия Петербурга, одновременно существующего и кажущегося: «Если же Петербург не столица - то нет Петербурга. Это только кажется, что он существует» (10). Наконец, в финале Пролога эта фантасмагорическая природа города напрямую связывается с геометрией - парадокс дважды переворачивается (город кажется - но он существует - но на картах), заменяя город геометрической схемой: «Петербург не только нам кажется, но и оказывается - на картах: в виде двух друг в друге сидящих кружков с черною точкою в центре» (Там же). Это геометрическое бытие Петербурга оказывается трансцендентальным, внеположенным физическому миру трех измерений и одновременно сложно «энергетически» с ним связанным: «и из этой вот математической точки, не имеющей измерения, заявляет он энергично о том, что он - есть» (Там же). В этой же точке оказывается не только Петербург, но и «Петербург», сам символистский роман, магически связанный с той «реальностью» читателя, к которой он «несется»: «оттуда, из этой вот точки, несется потоком рой отпечатанной книги» (Так же).
Итак, Пролог - при всей его ироничности и даже прямой пародийности - задает не только важные для всего последующего романа векторы, но и общую «геометрическую» загадку символистского города, фантастически раздваивающегося на первый (царство прямолинейных форм) и «внебытийный» (вне измерений) планы, сложно соотнесенные друг с другом. Попытке решения этой загадки и будет посвящена настоящая глава.
1.3 Геометрия vs хаос: мнимая оппозиция
Топографически город Белого не тождествен Петербургу начала XX в. и даже не ориентируется на него, и общий геометрический план романного Петербурга сильно отличается от реального. Причины этого некоторые критики видят, как мы уже упоминали, в банальном незнании москвичом Белым города, однако такая «неправильная» карта больше подходила историософской концепции автора «Петербурга».
Сложное соположение материковых и островных частей реального города в романе упрощено - сообразно кубистическому принципу - до геометрических абстракций. Схематически модель беловского Петербурга можно представить как жестко выверенный прямоугольник, составленный из бесконечных (не фигурально, а буквально) проспектов и потому парадоксально не имеющий никаких замкнутых границ: «Есть бесконечность в бесконечности бегущих проспектов <…> Весь Петербург - бесконечность проспекта, возведенного в энную степень» (22). Число N по парадоксальным законам этого символистского пространства увеличивается до бесконечности, безмерно расширяя городские границы - скованные, однако, этими прямыми линиями. Центром этого прямоугольника является Невский проспект, метонимическая функция которого намечена уже в Прологе, с явной ориентацией на хрестоматийную гоголевскую повесть (ср. с ее началом: «Нет ничего лучше Невского проспекта, по крайней мере в Петербурге; для него он составляет всё» Гоголь Н.В. Невский проспект // Гоголь Н.В. Полн. собр. соч.: В 14 т. Т. 3. М., Л., 1938. С. 9. ). Он оказывается идеальным воплощением геометрического начала и не только прообразом для прочих образующих Петербург проспектов, но даже моделью жизненной линии: «этот ряд отличался от линии жизненной лишь в одном отношении: не было у этого ряда ни конца, ни начала» (20). Реализующий идеал абстрактной «чистой формы» Невский проспект освобожден не только от пространственных («ни конца, ни начала»), но и от временных границ, выведен из традиционного годичного цикла:
И периодам времени, как известно, положен предел; и - период следует за периодом; за весной идет лето; следует осень за летом <…> нет такого предела у людской многоножки [составляющей Невский проспект - М.Х.], и ничто ее не сменяет <…> по Невскому шаркают членистоногие звенья (256).
Это описание дано в главке, так и названной Невский проспект; он оказывается не только «географическим», но и композиционным центром «Петербурга», и через него проходят почти все герои и ключевые действия романа. Идеальная бесконечная прямая линия (вопреки реальной «неидеальной» форме Невского проспекта и его местоположению) - энергетический центр и символ романного Петербурга.
Отсюда, из Большой Першпективы (старинное название этого проспекта), исходит петербургская сила, задающая бесконечные зеркальные повторения магистралей внутри городского прямоугольника. Последнее «отражение» Невского проспекта - прямые линии мостов, исходящих во все стороны из прямоугольного центра (опять же вопреки фактической топографии). Здесь стоит подчеркнуть, что собственно Петербургом в романе называется только эта центральная часть - а многочисленные острова, составляющие реальный город, у Белого окружают Петербург, тесно с ним связаны (политически и экономически) и враждебны по отношению к нему. Их размежевание и оппозиция - один из лейтмотивов романа, ярче всего сформулированный в главке «Жители островов поражают вас», передающей мысли террориста Дудкина: «Он думал <…> что оттуда, с моста, вонзается сюда [в острова - М.Х.] Петербург своими проспектными стрелами <…> незнакомец мой с острова Петербург давно ненавидел» (24).
Первоначально эта оппозиция кажется непроницаемой и интерпретируется читателем как борьба хаоса и геометрии. При этом «хаосность» в романе как будто однозначно атрибутируется именно жителям островов: «он считает себя петербуржцем, но он, обитатель хаоса, угрожает столице Империи» (21), «сенатор увидел в глазах незнакомца - ту самую бескрайность хаоса, из которой исконно сенаторский дом дозирает туманная, многотрубная даль, и Васильевский остров» (26). На это накладывается основной исторический сюжет «Петербурга» - революция 1905 г. и попытка покушения на сенатора Аблеухова. Революционное брожение не только напрямую связывается с враждебными Петербургу островами, но и описывается в тех же категориях хаоса, бесформенности - как в мыслях сенатора о политических смыслах красного домино: «красный цвет, конечно, был эмблемой Россию губившего хаоса» (163). Дудкин, в прошлом проповедуя революционный террор и «здоровое варварство», приглашал «поснять маски и открыто быть с хаосом» (292).