Тогда механизм взаимодействия «столицы» (геометрического Петербурга) и «периферии» (бесформенного хаоса островов) должен представлять собой обоюдное стремление двух враждующих сил покорить друг друга. Колониальная установка характеризует не только петербургскую Империю (так и называемую в романе, с пародией на официозные тексты), но и островной хаос - в отличие, например, от упомянутого нами источника городского мифа, диккенсовского Лондона, подчиняющего и уничтожающего все соседние локусы О механизме лондонского мифа у Диккенса мы писали в связи с его романом «Холодный дом»: Хамитов М. Сотворение литературного мифа о Лондоне: «Холодный дом» Ч. Диккенса // Littera Scripta 9. Сборник научных трудов молодых филологов. Рига, 2017. С. 92-99. Значимость Диккенса для становления Белого как писателя легко проследить уже по его «Линии жизни», где указаны все повлиявшие на него личности; см. также: Долгополов Л.К. Андрей Белый и его роман «Петербург». С. 77. . Атака Петербурга на периферию происходит через мосты, которые сковывают острова и уже своей формой распространяют геометрическую идею на внегородскую зону. В этой геометризации вселенной и заключается колониальная «миссия» Петербурга, гротескный предел которой мы видим в мыслях главного «миссионера» империи, сенатора Аблеухова, мечтающего, «чтобы вся сферическая поверхность планеты оказалась охваченной <…> домовыми кубами» (21). Захват всего мира в космическом масштабе, геометрическое оформление его естественной аморфной природы - вот сверхзадача петербургского мифа в варианте Белого.
Однако в рамках романной истории Петербург сдерживается уже своим ближайшим «соседом», покрытыми туманом С. Пискунов видит в петербургском тумане «постоянный атрибут в основательно обжитой Белым германской мифологии» и на этом основании сравнивает жителей романного Петербурга с «нибелунгами - жителями Страны туманов» (Пискунов В. «Второе пространство» романа А. Белого «Петербург» // Андрей Белый. Проблемы творчества. Статьи. Воспоминания. Публикации. М., 1988. С. 205). По нашему мнению, сравнение это не обосновано, и гораздо уместнее связывать туман «Петербурга», во-первых, с реальными климатическими условиями Петербурга (и соответствующим культурным мифом), во-вторых - с литературным Лондоном, после Диккенса и Стивенсона не представляемым без тумана (тем более что в этом отношении климат двух городов схож). и трубной гарью (воплощающими бесформенный и размытый хаос) островами. Отсюда исходит противоположная «геометризации» энергия - лишающая объекты оформленности, развоплощающая их, как туман скрадывает очертания предметов. Описание такого движения теней с островов на Петербург можно видеть в патетическом финале главки «Жители островов поражают вас», пародирующем Гоголя и Достоевского:
От себя же мы скажем: о, русские люди, русские люди! Вы толпы скользящих теней с островов к себе не пускайте! Бойтесь островитян! Они имеют право свободно селиться в Империи: знать для этого чрез летийские воды к островам перекинуты черные и серые мосты <…> темные повалили тени по мосту; между теми тенями и темная повалила по мосту тень незнакомца (24).
Петербургские мосты, через которые геометрическая Империя транслирует свою власть, здесь меняют свою функцию на противоположную - и служат проникновению в город «теней с островов» (точно так же переходит по мосту и «незнакомец», готовящий теракт против сенатора). Пограничная линия между двумя силами - которой служит Нева-Лета - оказывается прозрачной, или, вернее сказать, призрачной. Метафора летийских вод отражает перевернутую реальность, в которой темные души из «обители мертвых» проникают в «мир живых» В романе именно Нева - как главная петербургская река - разделяет центральный «прямоугольник» и окружающие его острова. Про Неву-Лету и ее функции см. также: Ильев С.П. Художественное пространство... С. 9. Ср. у Ильева также про взаимоотражение «мира живых» и «мира мертвых» (как он предлагает интерпретировать романное пространство) в «Петербурге: «Реальный мир и мир мертвых как бы отражаются друг в друге, а общим их знаком служит их свойство распадаться, рассыпаться, обращаться в прах» (Там же. С. 26). .
В историософском зеркале «Петербурга» эта бинарная оппозиция, как неоднократно подсказывается читателю, реализует магистральную для романа и вообще для культурного воздуха начала XX в. антитезу «Запад-Восток». В соответствии с такой трактовкой, именно Западу в романе сообщаются геометричность, рациональная выстроенность и «имперскость», а Востоку - хаотичная бесформенность и глубинно вызревающий бунт против Запада. Непосредственной исторической основой такой модели в «Петербурге» стала даже не революция 1905 г., а подготовившая ее катастрофическая для Российской империи Русско-японская война, укрепившая и во многом реализовавшая идеи «восточной угрозы».
В сердце геометрического города появляются носители восточной апокалиптической энергии - «черная, косматая гуща <…> манджурских шапок» (266). Этот образ, чаще всего с ироническим обыгрыванием официозных формул («косматой шапки <…> завезенной с полей обагренной кровью Манджурии» (76; 77; 96), лейтмотивом пройдет через весь роман, постоянно указывая на «зараженность» Петербурга «косматой» силой, явно родственной островному хаосу. Отдельные локусы внутри имперской столицы реализуют эту, как кажется, анти-геометрическую программу. Например, квартира Софьи Петровны на Мойке обставлена самыми разными артефактами восточной культуры («японские веера», «атласные абажуры <…> будто бабочки тропических стран» (60)), среди которых центральное место занимают «японские пейзажи, изображавшие вид горы Фузи-Ямы» (Там же). Главной отличительной чертой этих картин, по Белому, является отсутствие перспективы, что внутри романного мира разделяет не только западное и восточное искусство, но и, соответственно, геометрию и хаос. В этой главке («Софья Петровна Лихутина») слово «перспектива» повторяется семь раз - и в каждом случае под знаком «не-бытия»: как «вовсе не было перспективы» у изображений Фудзиямы, так и «в комнатках <…> тоже не было перспективы» (60). Помещенный вместо алтарного предмета восточный артефакт завладевает пространством и лишает его присущей ему геометричности; главка завершается окончательным утверждением этой власти - «перспективы и не было» (61).
Однако «восточная» сила проникает не только в линию Лихутиной, периферийную в городском сюжете и никак не связанную с петербургской «программой», но и в самое сердце геометрической империи - квартиру Аблеуховых и здание Учреждения. На первом плане здесь представлено абсолютное царство прямоугольных форм: в квартире это «ряд пустых комнат» (108), огражденных блестящими белоснежными стенами (главка, описывающая квартиру, названа «Стены - снег, а не стены!») и вымощенных блестящим паркетом, который, «точно зеркало, разблистался квадратиками» (87). Зеркальность всех поверхностей - главное свойство квартиры Аблеуховых - позволяет бесконечно отражать и множить прямоугольные фигуры. Фактически это геометрическое ядро Петербурга, выстроенное его главным «миссионером» сенатором, который затем распространяет эту геометрию по всему городу Подробнее «геометризация» мира сознанием сенатора будет рассмотрена во второй главе.. Аналогичную функцию выполняет и Учреждение - имперский центр, где из-под пера Аблеухова «вылетают все циркуляры к начальникам подведомственных учреждений» (50) и подчиняют себе окружающие пространства. Можно вслед за Бердяевым повторить: «Бюрократизм управляет Россией из центра по геометрическому методу» Бердяев Н.А. Астральный роман... С. 436.. Сама внутренняя форма циркуляра - в латинском корне хранящего память о круге (circularis) - реализует это подчинение враждебной энергии так же, как Невский проспект заключал в прямые линии «циркуляцию» публики. Круговая форма, в романе противопоставленная «прямоугольной» геометрии О важном для нас противопоставлении круглых и прямоугольных форм в романе см.: Яранцев В.Н. Структура идеального пространства в романе А. Белого «Петербург». С. 50-55. , преобразуется в циркуляре - символе аблеуховской власти - в вытянутую наподобие проспектов прямую молний-стрел, которыми языческий бог (Зевс или Аполлон В романе Аполлон Аполлонович сравнивается и с тем, и с другим, причем со вторым его очевидным образом дважды роднит и двойное имя-отчество. ) разит своих врагов. Вот как описано завершение этой власти - когда «тьма», которую должны были рассеять циркуляры Аблеухова, «Стрелометателя», наступает на Петербург:
И стрела его циркуляра не проницает уездов <…> Стрелометатель, -- тщетно он слал зубчатую Аполлонову молнию <…> и приказ за приказом уносился бешеной стреловидною молнией в провинциальную тьму; но тьма наступала <…> в самом Петербурге, на Невском, показалася провинциальная тьма в виде темной шапки манджурской; та шапка сроилась и дружно прошлась по проспектам (335-336).
Геометрический мир, выстроенный по аполлонической модели (двойное имя-отчество главного героя будет многократно отыгрываться), здесь - в предпоследней главе романа - уже ветшает и разрушается: «переменилась история; в древние мифы не верят; Аполлон Аполлонович Аблеухов - вовсе не бог Аполлон: он <...> петербургский чиновник» (335). Бесформенная «тьма», исходящая из периферии-провинции (и воплощаемая в уже упомянутой «манджурской шапке»), больше не сдерживается Учреждением и завладевает главным символом геометрического Петербурга - Невским проспектом.
Однако квартира сенатора еще до падения Учреждения уже «заражена» теми же восточными элементами, что наполняли дом Софьи Петровны, - если там само пространство подчеркнуто анти-геометрично (лишено перспективы), то здесь «восточный» заряд привносится в прямоугольный мир одним из его обитателей, Николаем Аполлоновичем. После побега матери у него «завелись татарские туфельки, опушенные мехом; на голове же появилась ермолка» - «и блестящий молодой человек превратился в восточного человека» (44). Тем самым Николай Аполлонович начинает цепь превращений, которая замыкается бомбовым сюжетом, несущим в себе страшную преображающую энергию и обращающим геометрические линии сенаторской квартиры в хаосное ничто Подр. см.: Яранцев В.Н. Структура идеального пространства в романе А. Белого «Петербург». С. 53-55. . На этом как будто завершается противоборство «хаоса» и «геометрии»: островная тьма захватывает Петербург, и заданная «Партией» (тоже «островной») программа убийства и дискредитации сенатора срабатывает на геометрическом уровне. Прямоугольный мир квартиры разрушается, а колонизаторская миссия Аблеухова по геометризации вселенной терпит крах вместе с властью циркуляров его Учреждения.
1.4 Геометрия как хаос: дьявольский парадокс Петербурга
Однако в романном мире Белого такой линейный сюжет с простейшей бинарной оппозицией невозможен в силу подвижности самой структуры «Петербурга». Намеченное прочтение «геометрического» сюжета романа как победы восточного хаоса над западным рационализмом - как часто интерпретируют «Петербург» исследователи - неизбежно редуцирует и упрощает стоящие за этой борьбой смыслы. Более того, оно противоречит не только описанному в начале главы городскому мифу, но и целому ряду ключевых эпизодов романа.
Предположение, что город у Белого несет позитивный «цивилизованный» заряд, который призван облагородить - посредством геометризации - бесформенное естество, не согласуется уже с фантастическим статусом Петербурга, намеченным в Прологе и развернутым в основной части. Механизм воздействия геометрии города на подчиненное пространство - это дьявольская трансформация, фантастическое искривление реальности. Эти метаморфозы «дьявольские» в буквальном смысле: пробужденная противоестественным творением города инфернальная энергия стремится захватить власть у «светлых» сил и изгнать их, извращая божественный (реальный) мир и превращая его в «место вселенской метафизической беспризорности» Так определяет петербургское пространство в романе Белого немецкий исследователь Р. Грюбер: Грюбер Р. Террор, жуткое и возвышенное... С. 406. .
Формула геометрических трансформаций дана в начале романа, в главке «Наша роль»: «Петербургские улицы обладают несомненнейшим свойством: превращают в тени прохожих; тени же петербургские улицы превращают в людей» (36). Белый варьирует свое же определение из статьи «Город» (1907), вошедшей в «Арабески»: «Город извратил землю, создал то, чего нет. Но он же поработил и человека: превратил горожанина в тень» Белый А. Арабески. Книга статей. М.: Мусагет, 1911. С. 355-356.. В итоговой романной формуле примечателен двусторонний характер метаморфоз - существующее развоплощается, а несуществующее, наоборот, воплощается. Конечно, здесь обыгрывается гоголевский Петербург и прежде всего призыв не верить Невскому проспекту, все представляющему в ненастоящем виде, в хрестоматийном финале одноименной повести. В заключительной фразе «Невского проспекта» враждебная петербургская сила прямо персонифицируется в фигуре Дьявола: «когда сам демон зажигает лампы для того только, чтобы показать все не в настоящем виде» Гоголь Н.В. Невский проспект // Полн. собр. соч.: В 14 т. Т. 3. С. 46.. Аналогично действует инфернальная сила и у Белого - изменяя и переворачивая элементы земного мира. Однако если у Гоголя «демон искрошил весь мир на множество разных кусков и все эти куски без смысла, без толку смешал вместе» Там же. С. 24. (как это кажется Пискареву в многолюдной зале), то Дьявол Белого, напротив, воплощается в строгой геометрической форме, извращая ее изнутри. Так «петербургские улицы» - то есть идеально прямые (в романе) линии - должны геометризировать хаос, но сами оказываются его источником. Невский проспект в полной степени реализует эту программу «перерабатывания» людей в бесформенную массу: «тело влетающих на панель индивидуумов превращается на Невском Проспекте в орган общего тела, в икринку икры: тротуары Невского - бутербродное поле» (256). Воздействие это тотально - ср. в уже многократно цитированной рецензии Танина: «отношения семейные, любовные <…> столь же призрачны. Ничего прочного, ничего здорового, ничего сущего» Танин Г. «Петербург» Андрея Белого. С. 1.. «Аморфизации» жители Петербурга подвергаются не только физически, но и ментально: «на проспекте все личные мысли превращаются в безличное месиво» (314). Циркуляция пешеходов внутри прямых линий Невского проспекта оказывается страшным месивом, нивелирующим личности попадающих в его рамки людей и перерабатывающих их в «бутербродное поле».