Исследование проблемы о взаимодействии эллинистического искусства и звериного стиля Северного Причерноморья имеет многовековую историю. Однако, специализированных трудов по данной проблематике, равно как и исследований посвященных вопросу отношений греков и кочевников в целом, сейчас нет. Наиболее колоритное представление взаимодействия эллинистического искусства и звериного стиля нашло в северо- причерноморских художественных изделиях из металла, то что отображает древнюю традицию металлообрабатывающего ремесла, равно как у кочевых племен этой области, так и поселившихся в этом регионе греков.
Первый период открытия богатых курганов в Северном Причерноморье: Мельгуновский, Чертомлык, Кульобский, Александропольский и другие, отметился главным образом определением этнической принадлежности умельцев и центров изготовления золотых художественных изделий, найденных при археологических раскопках в вышеперечисленных курганах12.Все именитые ученые высказались единогласно касательно принадлежности данных сокровищ скифам.
Однако, по другим проблемам наметилось несколько точек зрения.
Таким образом, Л. Стефании, Н.П. Кондаков, И.Е. Забелин и несколько других ученых, центром изготовления найденных предметов считали Афины. Приверженцы другой, наиболее поздней точки зрения - А. Фуртвенглер и его сторонники - В.К. Мальмберг, М. Эберт, Б. В. Фармаковский, А.Н. Шварц высказались за ионийское возникновение данных предметов. При этом предполагалось, что аналогичные изделия имели возможность производиться и на юге России, аттическими либо ионийскими умельцами.
Некоторые принадлежности, равно как к примеру, обивки ножен кульобского клинка, принадлежали к изделиям скифских умельцев. Невзирая на эту пестроту суждений ученых, было все же несомненно, то что творения эллинистических специалистов занимали в сокровищах скифских курганов заметную роль.
Совместно с этим, из курганов выделялись вещи, абсолютно нехарактерные для эллинистического искусства и вещи, имеющие смешанные, греко-варварские детали декора. В них нашли отображение компоненты непосредственно искусства звериного стиля, искусства древневосточных цивилизаций и греческого искусства. К тому же, все без исключения находки, с точки зрения художественных конфигураций были затруднены идейным замыслом сюжета, его направления и этнической составляющей мастера, который их создавал.
Затрагивая вопроса касательно скифского и малоазиатского звериного стиля, академик М.И. Ростовцев выявил значительное расхождение среди них в технической и художественной трактовке фигур. Ионийское искусство никак не может разъяснить ключевые мотивы более преждевременного скифского звериного стиля13.
Отталкиваясь от этого, исследователь пришел к заключению, то что идея о ионийском происхождении данного стиля не имеет под собой почвы. Совместно с этим, он выделил преобладающую значимость ионийских компонентов в инвентаре богатых скифских погребений. Большое значение эллинистическому компоненту в скифском искусстве придавал Г.Боровка.
Ссылаясь на видных археологов, он допускал «поразительное» сходство определенных компонентов скифского искусства с крито-микенскими, отметив, что данное соотношение остается временно загадкой14.
Интенсивное эллинистическое воздействие в северно-причерноморское скифское искусство он поясняет близкими взаимосвязями эллинистических городов с племенами кочевников, в области Керченского пролива.
Стоит отметить, что К. Шефольд пытался предоставить типологическую систематизацию и стилевой анализ, характерный для фигур скифского искусства на территории Северного Причерноморья. У ученого получилось продемонстрировать единое направление формирования скифского стиля, а кроме того совершить несколько значимых исследований для его характеристики15.
Отметив присутствие разных образных тем в декоре предметов звериного стиля, К. Шефольд отводил огромную роль в них эллинистическому стилю. Он, как и прочие археологи и исследователи, полагали, то что греки выполняли роль носителей переднеазиатского влияния в Великой Скифии. Отмечался начальный процесс эллинизации звериного стиля для современной Кубани. Не порождает сомнений точность датировок многочисленных археологических предметов, найденных в курганах современной Кубани.
Стоит отметить, что Н.Н. Погребова в своей рецензии, на статью К. Шефольда указала, что анализ звериного стиля этим исследователем с позиций только эллинистического художества помешал ему грамотно осознать внутренние закономерности формирования данного стиля. Не принимал во внимание исследователь, как отмечала Н.Н. Погребова, взаимосвязи данных явлений с конкретной географической и исторической средой. Но, объективно упрекнув К. Шефольда в формально - стилистическом рассмотрении звериного стиля, Н.Н. Погребова также допустила оплошность и тем самым противоречит своим рассуждениям.
Данное разногласие состоит в том, что признавая внутренние течения формирования звериного стиля, невозможно находить первопричину упадка этого стиля в творческой деятельности эллинистических умельцев Северного Причерноморья. В этом отразилось влияние представлений исследователя Г.Боровки, которого не избежала и В.А. Ильинская в своих научных работах. Археологическое открытие в Зивие, стало толчком к написанию множества исследований и научных трудов, в которых затрагиваются подобные северо-причерноморские сложные комплексы, а в связи с этим, безусловно, и объекты греко-варварского искусства, которые находились в данных археологических комплексах16.
Разумеется, относительно последних археологических комплексов, не все без исключения ученые следуют целостным представлениям. Таким образом, археолог и историк П. Амандри, к примеру проанализировав келермесские и мистюгинские археологические находки17, достаточно недоверчиво свидетельствует о принадлежности зеркал, диадем и ритона к греко-варварским изделиям.
В своем основании он пришел к заключению о том, что эллинистическое мастерство в Европе не сыграло никакой значимости в данном периоде, а в частности и в становлении и в формировании звериного стиля. В таком случае, в соответствии историческим фактам, он никак не отвергает способности вторжения эллинистического искусства в скифское, еще вплоть до его возникновения на территории Северного Причерноморья18. Это абсолютно точно согласуется с научным обоснованием П. Амандри, и собственно о трудности взаимоотношений в сфере искусств разных народов. Убедительным примером определенных особенностей с целью заимствования и обработки, согласно своему вкусу, отдельных фигур звериного стиля рассмотренный данным исследователем является скифский мотив покоящегося животного с подогнутыми лапами.
В документах Научного архива Института истории материальной культуры, в отчете В. Д. Блаватского за 1929 г. была обнаружена информация о раскопках Кургана I на территории поселка Сенной. Примечательно, что данные о раскопках этого кургана отсутствовали в опубликованных отчетах самого исследователя. Из всего богатого Материалы международной конференции 763 материала, который был получен в ходе раскопок, лишь три терракоты были опубликованы М. М. Кобылиной19.
Археологические раскопки на территории Фанагории проводились в 1929 г. экспедицией в составе сотрудников Государственного исторического музея и Государственного музея изобразительных искусств (М. М. Кобылина, И. М. Блаватская, А. К. Коровина, Н. В. Анфимов, Н. В. Пятышева, И. Б. Зеест, И. М. Лосева) под руководством В. Д. Блаватского . Раскопки указанного кургана не были поставлены в план работ экспедиции, а были начаты по просьбе местных жителей, так как в рыхлую землю у основания кургана провалилась лошадь20.
Рядом с этим местом и был заложен раскоп . В нем было прослежено пятно рыхлого грунта, которое оказалось старой грабительской миной, в которую и попала лошадь. В грабительской яме были найдены бронзовый трехлопастный наконечник стрелы, железный гвоздик и фрагмент черепной кости. У краев ямы были обнаружены квадры известняка. К востоку от нее был разбит раскоп, в центральной его части на глубине 0,25-0,35 м от поверхности была обнаружена группа из восьми истлевших, плохо сохранившихся бревен. На бревнах и рядом с ними было зафиксировано несколько камней, на которых сохранились следы камки. В северной части раскопа были обнаружены мелкие фрагменты листового золота и три терракотовые розетки со следами позолоты, служившие украшениями для шляпок гвоздей21.
В восточной части было выявлено зольное пятно, в котором находилось горло амфоры, фрагменты чернолаковой посуды и фрагмент чернофигурной ольпы, относящейся к V в. до н.э. В этом же раскопе было обнаружено несколько гробниц. В одной из них был погребен ребенок, ориентированный головой на юг. В состав инвентаря входили: фрагментированный бальзамарий, две терракоты в виде Эрота с петухом и Эрота верхом на дельфине, бронзовые браслет и два перстня, а также различные бусины (лигнит, паста, стекло). Ниже уровня могилы был найден краснолаковый светильник с изображением орла и бронзовая бусина II в. н.э.. Далее был зафиксирован однокамерный земляной склеп, в который вел дромос, заполненный землей. Около дромоса, поперек погребальной камеры располагался детский костяк, ориентированный головой на юго-восток. Сохранившаяся длина костяка - 0,76 м22.
Возле обеих рук ребенка было найдено по браслету, у левой ноги находился еще один браслет. Рядом с черепом лежали в беспорядке несколько бусин Погребальная камера имела в плане неправильную трапециевидную форму, в ней было обнаружено пять погребений. Первое, женское погребение, находилось у юго-восточного борта камеры. Костяк располагался в прямоугольном деревянном гробу, голова погребенной была ориентирована на север. На правой ноге умершей были обнаружены следы детского костяка, ориентированного на юг. Длина сохранившегося женского костяка - 1,55 м, детского - 0,46 м. У черепа женского костяка находился венок из шести больших и шести маленьких золотых листиков, у левого плеча и грудных позвонков сохранились следы от серебряных предметов, возможно, фибул. Рядом с грудными позвонками были обнаружены золотые трубчатые пронизи, сердоликовые и пастовые бусины, а также бронзовая фибула.
На фаланге безымянного пальца правой руки погребенной было найдено бронзовое кольцо, недалеко от него - оникс в золотой оправе. Между бедренными костями и справа от правой голени находились две бронзовые фибулы, рядом с ними располагался фрагментированный железный нож. В ногах женщины были найдены: фрагментированный стеклянный бальзамарий, маленькая серебряная пряжка, семь бронзовых браслетов, большая бронзовая пряжка, большой и маленький бронзовые перстни, а также бусины (лигнит, оникс, янтарь, паста).
У юго-восточного борта, в южном углу камеры были зафиксированы следы прямоугольной деревянной шкатулки. В ней обнаружили железную проколку, бусину и бронзовое кольцо.
У северо-западного борта камеры склепа было обнаружено второе женское погребение. Костяк находился в деревянном гробу, головой ориентирован на юго-запад. В районе тазовых костей женского костяка были зафиксированы следы плохо сохранившегося детского костяка, ориентированного головой на юго-запад. Сохранившаяся длина женского костяка - 1,35 м, детского - 0,45 м23.
На правой руке ребенка был массивный бронзовый браслет. В его ногах находились: ритон с изображением Силена, раздавленная краснолаковая миска и терракота в виде Аттиса с собакой и птицей, сохранившая следы росписи красной и голубой краской, а также два стеклянных бальзамария, фрагменты железного ножа и бронзовая бусина. На правой руке женского костяка был найден бронзовый браслет, на груди - бронзовая пряжка и фибула плохой сохранности, поблизости находилось бронзовое зеркало. Посередине камеры, на деревянном подстиле был обнаружен костяк, ориентированный головой на юго-запад. Длина сохранившегося костяка - 1,35 м.
На фаланге указательного пальца левой руки находился золотой перстень, у правой руки - перстень с ониксом. В районе шейных позвонков располагались пять золотых и две сердоликовые пронизи. В северном углу склепа была найдена группа беспорядочно лежащих костей. Около них находились обломки железных стержней, фрагменты деревянной шкатулки, фрагментированные железный и бронзовый ключи, бронзовые пластины. Этот склеп был определен исследователем как семейный и отнесен к римскому времени (I-II вв. н.э.)24.
Подводя итог, В. Д. Блаватский предположил, что курган был насыпан в конце V - начале IV в. до н.э. Центральное погребение кургана не сохранилось, зафиксирована лишь принадлежащая ему тризна. Помимо этого, принимая во внимание большое количество вывороченных квадров, В. Д. Блаватский предположил, что курган использовался вторично для монументального впускного каменного склепа IV-III вв. до н.э., который был разобран на камень, а затем - для земляного семейного склепа I-II вв. н.э., который чудом сохранился непотревоженным.
Историческим связям между искусством разных народов, художественное творчество, которое создавало почву для возникновения звериного стиля, уделяется особое внимание в научных работах и трудах Р.Гиршмана. Он подмечает, то что в настоящее время возможно заявить о симбиозе культуры древних скифов, киммерийцев и индийцев.
В свою очередь в искусстве индийцев, имел место прецедент смешения во второй половине VII в до н.э., урартских, маннейских, ассирийских и вероятно ионийских особенностей, как в целом культуры, так и искусства25.
В формировании же эллинистического искусства определенно сказались сирийские и финикийские влияния, а кроме этого воздействие хурритского искусства.
Археологический памятник Зивие - это образец смешения всевозможных культур. Население Ирана и Урарту, как считает исследователь Р. Гиршман, сформировали «койнэ». Этот язык на севере и западе соприкасался с греческой культурой, который собственно и просочился на берег Малой Азии. Касаясь взаимосвязей Ирана с Западом, исследователь акцентирует свое внимание на трех центрах: Восточная Греция, Крит, Коринф. Также допускает присутствие взаимосвязей иранцев с этрусками.
В середине XX века выходят в свет статьи историка и искусствоведа В.Д. Блаватского о влиянии древней культуры на государства Северного Причерноморья. Они затрагивают также вопрос и художественных подделках, которые были выполнены в зверином стиле, греческими мастерами. В. Д. Блаватский высказал идею о том, что « данные изделия лишены строгой простоты шедевров меото-скифского мастерства, и их совсем невозможно принять существенным вкладом в художественно творческий процесс формирования и становления искусства в Северном
Причерноморье. Примером подобным археологическим находкам может служить фигура оленя из Кульобского кургана»26.
В минувшее время, огромный интерес к проблемам возникновения и формирования звериного стиля, а совместно с этим и роли в нем греческого искусства, уделял историк М.И. Артамонов. Как и многие ученые, он считал, что взаимосвязи скифов и греков имели возможность осуществляться еще в период их господства в Передней Азии. Животные с висящими лапами и свернувшиеся в кольцо, так называемые перекрученные животные - типичные и основные аргументы микенского искусства.
Артамонов М.И. указывал кроме того на взаимосвязь барано-птицы с хеттским, урартским и греко- ионийским грифоном, обращая свое внимание на единый процесс формирования звериного стиля в Северном Причерноморье, при этом он подчеркивал три ключевых направления развития.
Кроме отмеченных общих научных работ, в которых затрагиваются вопросы отношений греческого и местного искусств в Северном Причерноморье, существует несколько статей, которые посвящены данной проблематике, а точнее анализу.
Так, еще в начале XX века, была выпущена публикация К.Малкиной, в которой рассматривается развитие древнего мотива животного. Образу грифона в искусстве Северного Причерноморья посвящена статья: Погребовой Н.Н., в них представлен детальный искусствоведческий, а кроме того историко-культурный анализ археологических находок в курганах, который в частности подтверждает факт о греко-варварском происхождении найденных артефактов.
Михаил Илларионович Артамонов изучил изображение Кульобского оленя27, и утвердил прежде сформулированную точку зрения Г.Боровка, о эллинистическом изготовлении. Касаясь свойства этого уникального произведения, М.И. Артамонов считал, что греческие мастера были очень далеки от представления стиля скифского искусства.