Но завтра на стене висят уже другие постеры, и новый «пупсик» что-то бормочет дочери в наушник.
Для меня нет загадки в том, что происходит с дочерью, но наша задача не констатировать результат, а разобрать процесс.
Вот почему, как мне кажется, взгляд на двадцать лет назад может помочь молодым журналистам понять, что такое аудитория и как правильно себя с ней вести.
Когда открылось «Эхо Москвы», это было подобно разорвавшейся бомбе. И понятно почему – в стране появилась радиостанция, в эфире которой впервые сидели обычные люди, которые каждую минуту принимали звонки. Это было так же революционно, как, собственно, революционной была эпоха Михаила Горбачева, во времена которого и появилась радиостанция.
Запад заучивал слово «перестройка», а москвичи зубрили номер телефона, по которому можно было позвонить в любое время дня и ночи. Этот номер действительно стоило запомнить, потому что, если дозвонишься, с тобой не только поговорят, но, что важнее, ты сможешь высказать свое мнение, причем в прямом эфире.
Для своего времени это была сенсация.
Японимаю, что сейчас подобное может вызвать лишь недоуменную улыбку, ведь свобода слова и свобода мнений – это так естественно!..
Конечно, свобода естественна, если она есть.
Янапомню, что чистая питьевая вода – это еще более естественно, но в некоторых африканских странах ее нет, и мировое сообщество выделяет миллиарды, чтобы с помощью очень сложной техники она полилась из трубы.
Нужно помнить – чаще всего то, что теперь кажется естественным, стало таковым в
результате тяжелой борьбы, а иногда и многочисленных жертв.
Кстати, вот почему я бесконечно и навсегда благодарен Михаилу Горбачеву.
Многие говорят, что он изменил мир. Это правда, потому что, во многом благодаря именно ему, в России появилась свобода – главное условие прогресса любой страны.
Я знаю Горбачева лично и горжусь тем, что могу написать эти строки.
Удивительный парадокс в том, что Горбачев, по сути, сам ничего не менял. Он просто не смог или не захотел стать на пути изменений. Подобное можно оценить как слабость, но можно – как мудрость. Только мудрый политик, чувствующий естественные изменения в обществе, сдерживает собственное желание «порулить» и «улучшить», тем самым способствуя прогрессу.
Сейчас модно ругать Горбачева, но те, кто ругает, забывают, что теперь они сво бодно могут кого-то ругать.
А ведь раньше не могли, но уже об этом забыли. К хорошему быстро привыкаешь.
Поразительно то, что Горбачева ругают политики, которые прекрасно понимают, что если бы не было его – не было бы их. Но они это делают по расчету. И я могу их огорчить – их проклятия забудутся. Время безжалостно, оно спрессовывает события и имена.
Вспомните историю, разве много событий и имен дошло до наших дней? Причем чем дальше в глубину веков, тем меньше. Но те имена, которые сохранила история, она сохранила потому, что они стали частью эпоса. А стать частью эпоса можно только тогда, когда ты масштабен.
Люди, которых запомнила история, были либо великими созидателями, либо великими разрушителями.
Мне жаль, что навсегда запомнится имя Гитлера. Я бы хотел, чтобы его имя было стерто без следа. Но история заставляет помнить его, и возможно, она права. Это предостережение потомкам.
Но имя Нефертити живет, потому что это символ самой романтичной любви и красоты в истории человечества. И даже если все, что пишут о египетской царице, было совсем не так, если она была вздорной, сильно красилась и била слуг – именно это история забыла, а
вынесла потомкам только ее прекрасный лик в краске и золоте. И это правильно.
Так что, если вы захотите навсегда вписать себя в историю, то запомните: для этого вы должны стать либо великим строителем, как Хеопс, либо великим злодеем, как Каин.
Единственное, кого история упорно не хочет помнить, так это запретителей, потому что их действия противоречат ее течению.
Вот почему все те, кто ругает Горбачева, очень скоро забудутся, а его имя будут помнить очень долго. Потому что на половине земного шара, которую занимала опасная и вооруженная страна, он включил демократию. И мир стал безопасней.
А история считает, что сделать половину земного шара безопасней – это ничем не хуже, чем построить Великую пирамиду.
Но вернемся к нашей теме изучения закономерностей поведения аудитории.
Когда открыли «Эхо», оно располагалось в одной крохотной комнатке с пишущими машинками и четырьмя стульями. Комната находилась в конце очень длинного коридора. Возле двери редакции, в коридоре, стоял огромный мрачный сейф. На нем, когда в комнатке не хватало места, можно было править материал. В самой редакции громко стучали три пишущие машинки и кричали по телефону.
С первого же дня журналисты «Эха» стали чувствовать, что такое народная любовь. Сотни людей выяснили наш адрес, и длинный коридор стал наполняться людьми.
Сначала люди приходили просто так – посмотреть на нас и убедиться, что мы действительно существуем. Зайти в редакцию и сказать нам приятное – это стало ритуалом, некой модой среди московской интеллигенции. Нам это очень нравилось, потому что нас кормили. Большой мусорный ящик был заполнен пустыми коробками от тортов. Их приносили, вручали нам и говорили, что принесли торт, потому что мы для них большой праздник. Мы сходили с ума, потому что есть целый день торты невозможно, а они ничего другого не приносили. А самим просить, чтобы нам приносили, например, бутерброды, нам казалось неудобно. Мы просили оставлять торты в коридоре, дарили их близким и неумолимо толстели.
На двух редакционных столах были разбросаны последние дары: огромный мохнатый игрушечный заяц для наших детей, толстая стопка рукописных листов с описанием того, как улучшить мир, и невероятных размеров модель самолета. Человек, который принес модель, с трудом затащил ее в комнату, пожелал нам лететь далеко и быстро и, так же как пожелал, сам быстро улетел в темноту коридора.
А однажды из этой темноты появился толстый священник с кадилом. Оказалось, что он представляет Катакомбную церковь и хочет нас освятить. Он втиснулся в комнату и динамично махнул кадилом, от чего на пол посыпались пленки и тексты, а помещение наполнилось сладким дымом. Взмахнув еще пару раз и довершив разрушение редакции, он гордо удалился. Наверное, в свои катакомбы.
После подобных визитов одиночек, когда окончательно выяснилось, что мы не марсиане, наступил второй этап – десятки людей уже ежедневно оставались в коридоре на целый день. Они приносили с собой еду, угощали друг друга и нас, а к вечеру расходились, назначив встречу на завтра. Это было прообразом современных социальных сетей, хотя тогда об Интернете никто и слыхивал. Все эти люди не просто толкались в коридоре, а иногда приносили нам какие-то новости или слухи, которые оказывались важными для нашего эфира.
Потом в коридоре появились иногородние. Они располагались поодаль, потому что, ближе к двери, все было занято постоянными коридорными сидельцами. Приезжие ели на корточках, потом доставали смятые от дальней дороги листы и бережно передавали их нам. Это были бесконечные жалобы на несправедливость, на беспредел и нарушения. Приезжие объясняли, что правду у них в регионе нельзя найти, что они собрали последние деньги на билет и приехали, потому что существует слух, что мы честные.
Оставив бумаги на столе, приезжие торопились на вечерний поезд, а мы складывали эти жалобы в стопку, чтобы потом отдать их какому-нибудь депутату, если он захочет это
взять.
Я рад, что мы многим помогли.
Прошло еще совсем немного времени, но в коридоре наметились явные изменения. Нам так же носили подарки, но в основном это было то, что уже не нужно было дома. Привычные торты были полусъеденными, а детские куклы старыми. Кстати, модель
самолета тоже оказалось старой, она развалилась сама, осыпав всех облупившейся краской. В то время был дефицит всего, в том числе батареек для радиоприемников. Однажды
мы обратились в эфире к слушателям, чтобы они помогли тем, кто не может их достать в магазине, и принесли ненужные батарейки, которые мы раздарим тем, у кого радио замолчало. Внизу у охранника мы поставили огромный бумажный мешок.
Через три дня он был полон. Но три четверти батареек были старыми. Это был нехороший симптом.
Изменения в коридоре продолжались. К нам в комнату заходили все меньше. Люди встречались в коридоре, обсуждали новости, уходили и приходили, но мы им собственно теперь были уже не нужны.
Мы понимали, что новизна нашего появления пропала и теперь в коридоре собираются больше по привычке. Просто хорошее место для встречи в центре города.
Понятно, что развязка должна была наступить, и она наступила.
Однажды на пороге комнаты появился интеллигентный мужчина, один из лидеров этой компании. Появится ему было несложно – он сделал только три шага от группы людей в коридоре до нашей двери.
Переступив порог, он сразу обратился к нам с раздраженной речью.
Интеллигентный мужчина сказал, что «наш клуб» – оказывается, они себя так назвали – нами очень недоволен.
Мы совсем отбились от рук. Мы не так подаем материалы, наши новости выстроены неправильно, а тематические передачи сделаны не по тем темам.
В ответ мы объяснили, что считаем правильным то, что делаем, и попросили нам не мешать.
Услышав наш ответ, представитель «клуба» был потрясен. Он спросил, не ослышался ли он?
Он напомнил, что их клуб ежедневно слушает наш эфир. Они знают все наши передачи, наши имена и биографии. Они – люди с прекрасным образованием, среди них много специалистов, а мы никогда не учитываем их мнение, как нужно правильно делать передачу.
Мы терпеливо объяснили, что мнений может быть много, но передачу делают не они, а мы; поэтому передачи будем делать так, как считаем нужным, потому что журналисты мы, а не они.
Интеллигентного мужчину затрясло. Он назвал нас предателями своей аудитории и демократии и прямо спросил – понимаем ли мы, что существуем для них, для аудитории.
Мы ответили, что существуем для аудитории, но аудитория потому и аудитория, что слушает нас, а не пытается учить, как делать передачи.
Лицо члена «клуба» исказила горькая усмешка.
Он сказал, что ему все понятно. «Клуб», оказывается, давно считал нас непрофессионалами – простейший анализ наших программ показывает, что их можно сделать гораздо лучше. Более того, любой из членов клуба их бы сделал, но у них на это нет времени – у них дети и семьи, поэтому они хотели помочь как минимум советами. Но мы оказались обычными трамвайными хамами, поэтому «их клуб» покидает наш коридор. И еще вопрос, как сложится наша судьба!..
Коридор опустел, но «наш клуб» еще долго напоминал нам о своем существовании гадкими телефонными звонками.
Я рассказал вам все это не для того, чтобы осуждать этих людей.
Анализ данной истории необходим, потому что аудитория – это сложная общность, и
нужно знать, как с ней себя вести.
Итак, вы появились в эфире. Как и любое свежее лицо, вы привлекаете к себе новую волну внимания. Она просто падает на вас, потому что, как я ранее писал, аудитория все время хочет что-то новое.
И это естественно. Если главный редактор не заботится о том, чтобы в эфире были изменения, если все журналисты долгое время сидят на одних и тех же программах, начинается естественная усталость аудитории. Даже если вы семи пядей во лбу, количество пядей будет неуклонно уменьшаться, потому что вы не дарите аудитории ничего нового.
Мне приходится часто давать интервью на других радиостанциях, и обязательно попадается звонок, где слушатель радостно сообщает мне, что наконец-то в эфире этой радиостанции появился настоящий журналист – то есть я. Более того, слушатель начинает жаловаться на местных журналистов, заявляя, что они скучные и глупые.
Я сразу обрываю подобные звонки и резко заявляю, что не допущу, чтобы аудитория превозносила заезжего журналиста, унижая местных. Но после таких эфиров я стараюсь переговорить с местным руководством, чтобы выяснить, как устроена сетка эфира и не пора ли произвести в ней изменения.
В ответ я часто слышу, что на этой радиостанции все в порядке – сетка устойчива, все на местах. В эфире все стабильно, причем уже года два.
Тогда я пытаюсь объяснить, что стабильность в эфире – это начало стагнации. Если слушатель день за днем в одно и то же время встречает одного и того же ведущего, если ведущий работает долго и слушатели уже три года знают наизусть все его фразы, то любой новый человек покажется гением. Нельзя три года вести одну и ту же программу в эпоху Интернета и видеоклипов. И вина за подобное полностью лежит на руководстве, которое не понимает психологию восприятия.
Слушатель не виноват – он просто естествен.
Я привожу в пример «Эхо», где изменения в сетке и проба себя в новых программах давно стали правилом. Я напоминаю, что многие знаменитые компании, такие как Би-Би-Си, обязательно ротируют своих сотрудников, чтобы они не застаивались, да и не было привыкания аудитории.
Кстати, если вы заметили, что слишком долго ведете какую-то программу и ощущаете от нее усталость – знайте, ее конец близок. Постарайтесь мягко убедить руководство поставить вас на другую программу или добейтесь ее кардинального изменения по структуре. Деликатно объясните, что за пять лет, которые вы неизменно ведете эту программу, вы от нее устали. Что, в конце концов, вы просто стали старше на пять лет и хотели бы говорить с аудиторией другим языком и на другом материале.
Если вам пойдут навстречу – вам повезло. Если категорически отказывают, ссылаясь на вашу гениальность именно в этой программе, вежливо поблагодарите и начинайте негласно искать другое место работы, потому что когда руководство наконец взглянет на ваши рейтинги и увидит, что они стремятся к нулю, то в этом обвинит именно вас.
Глупое руководство никогда не признает своей вины и не чувствует своей ответственности.
Однако продолжим.
Итак, вы в эфире, ваше руководство адекватно, вы меняете программы, не надоедая самому себе и аудитории, и поэтому надеетесь быть вечным общим любимчиком эфира.
Не надейтесь.
Даже в этом случае все ваши приемы, словечки, шутки и обороты, которыми так восхищались в первый день, в тысяча первый будут работать против вас. Вы не будете успевать сказать слово, как аудитория будет скандировать это слово вместо вас.
Но и это не все.
Знайте – вас давно приватизировали без вашего желания.
Кроме того, что аудитория уверена, что вы работаете лично для нее, а поэтому должны безропотно выслушивать все ее указания, она полагает, что вы работаете на их деньги.
Нам непрерывно звонят и обижаются, почему мы позволяем себе то или это – ведь мы работаем на их налоги. Мы терпеливо объясняем, что мы частная радиостанция и работаем на деньги от рекламы. «Этого не может быть, это безобразие!» – выкрикивает аудитория и обижается еще больше, потому что рухнула последняя причина для нашего послушания.
Каждый из слушателей или зрителей в чем-то специалист, а вы дилетант, поэтому всех никак не может устроить то, что вы говорите.
Они считают, что нужно было задать другой вопрос – более точный. Да и тема передачи сформулирована плохо – можно было лучше. Нужно было пригласить другого гостя – этот неинтересен.
Если вы молчите, а говорит в основном гость, то вы плохой, потому что не возражаете ему. Если вы возражаете и задаете уточняющие вопросы, то вы плохой, потому что мешаете ему говорить – ведь аудитория хочет слушать его, а не вас.
Вообще, аудитория лучше вас провела бы все ваши программы, но пробки на дорогах, жены и пиво по вечерам не дают осуществить эту логичную замену.
Ясижу в эфире, а на экране компьютера текут сообщения, где меня ругают, критикуют
иоскорбляют. Сообщения начинаются еще до начала эфира, а заканчиваются через полчаса после его окончания, и проклятия в мой адрес читает уже следующий ведущий. А когда я
только сажусь в эфир, то читаю оскорбления и замечания в адрес предыдущего несчастного коллеги.
Неадекватность аудитории доходит до абсурда.
Однажды, во время эфира на Америку для одной русскоязычной радиостанции, меня оскорбил радиослушатель. Мое правило – не отслушивать звонки и работать без эфирного редактора, поэтому я просто предупредил его, чтобы он больше этого не делал. Но возмущение радиослушателя моим существованием было столь велико, что в следующий раз он позвонил снова и вновь оскорбил меня. Так продолжалось несколько раз. Этот слушатель упивался своей безнаказанностью, потому что он был в Нью-Йорке, а я в Москве и ему казалось, что я ничего не могу с ним сделать. Конечно, сразу после его звонка звонили другие слушатели и извинялись за него. Но это отнимало кучу времени, которое я мог потратить на обсуждение более полезных вещей. Эфир тратился впустую.
Однако я придумал, как ему отомстить.
На экране моего компьютера был определитель номера. Когда в следующий раз он позвонил и вновь оскорбил меня, я сказал, что не буду заниматься его воспитанием, а сделаю так, чтобы его воспитали другие. После чего я объявил его телефон и попросил, чтобы другие радиослушатели позвонили не мне, а ему и объяснили, что так вести себя нехорошо.
Слушатели, я так думаю, действительно ему позвонили, потому что его звонки немедленно прекратились.
Но я рано праздновал победу.
Вечером того же дня мне позвонил директор радиостанции и сообщил, что у него неприятности. Этот слушатель позвонил ему и сообщил, что будет подавать на радиостанцию в суд.
Я был потрясен! Негодяй, оскорблявший меня много раз в прямом эфире, собирается подавать в суд?! При том, что существуют записи программ с его голосом, а установить, что гадости говорил именно он, не представляет труда?
Именно так, подтвердил директор, но он собирается подать в суд совсем по другому поводу. Дело в том, что я разгласил в эфире его телефон, а это считается нарушением закона. Это его личная информация, добытая и оглашенная без его согласия. Он пенсионер – ему нечего делать, поэтому он легко потратит время, чтобы содрать с радиостанции пару тысяч долларов.
Я спросил, а как же быть с оскорблениями? Директор ответил, что согласно закону эфир – это общественная площадка, на которой каждый может говорить, что хочет. Запрещать говорить человеку, что он хочет, это нарушение демократии и свободы. Более того, ведь именно я предложил людям звонить в прямой эфир. А от предварительного