телефон, но какой-то совсем другой. Теперь иметь его хочет почти каждый, более того, выпускать традиционные телефоны как-то бессмысленно. И вот, все фирмы начинают выпускать что-то похожее. Сейчас тот же психоз вокруг IPad.
Леонид Парфенов работал на канале НТВ, о котором я упоминал, после разгрома канала он ушел в печатную журналистику, а теперь делает документальные фильмы, не часто появляясь на экранах.
Однако каждый день в телевизоре я вижу очередной десяток парфеновых под другими фамилиями. Парни и девушки двигаются, как Парфенов, говорят с интонацией Парфенова, кроят свои сюжеты, как мог бы их теоретически скроить Парфенов. Подобный массовый психоз подражания я видел только в молодости, когда появились «Битлз», с их квадратными прическами.
Теперь принципиальный вопрос: нужно ли осуждать этих журналистов и ведущих за подражание?
Перед тем как ответить на этот вопрос, ответим еще на один – а нужно ли осуждать Черную Мамбу за то, что она подражала своему учителю, и нужно ли осуждать меня за желание надеть подтяжки, как у Ларри?
Я думаю, что осуждать подражание могут только те, кто сегодня носит дорогие костюмы, но забыли, что у них где-то лежит старая студенческая фотография, на которой непомерно длинные волосы переходят в широкие джинсы.
Эти люди укоротили волосы вместе с памятью.
Они забыли, что подражание на первых шагах – это не просто мода, а необходимость. Польский писатель Ян Юзеф Щепаньский, в замечательной книжке путешествий «В
рай и обратно», описывает примечательную сценку.
Он сидел в кафе в одной восточной стране. Напротив него сидел молодой местный парень с прической и одеждой, как у Элвиса Пресли.
Это было время Пресли – волшебное время дешевой нефти, больших машин и уверенности, что завтра будет лучше, чем сегодня.
Парень, глядя в упор на писателя, вдруг стал потихоньку выстукивать ногой ритм и напевать какой-то рок-н-ролл.
Глаза у него сияли.
Щепаньский пишет, что это был момент духовного родства, сакрализации идеи.
Парень обожал Элвиса, но где в его восточной стране Корана и запретов найти родственную душу?
И вдруг он ее нашел, даже изобрел. Он смотрел на писателя, и ему было все равно, из Америки он или из Европы. Просто перед ним был тот, кто географически ближе к Элвису.
Итак, зададимся вопросом: если тебе нравится чей-то стиль, если ты считаешь его лучшим, если он «ложится» на тебя, то почему ты должен гордо сказать: «Нет, я именно так делать не буду, это уже делает другой».
Хорошо, а как ты будешь делать? Иначе, но хуже? Зачем?
Что касается меня, то в своей работе я подражал всем, кому мог. Все, что я считал хорошим, я примерял на себя – вспомним хотя бы шестиногого инопланетянина.
Я учился писать у одних, смешно писать у других, а стилю у третьих.
В журналистской работе я вел себя так же. Удачные фразы, хорошее начало эфира, остроумные концовки – все чужое шло в мою копилку.
Однажды я услышал, как ведущий, заканчивая программу, сказал: «Оставайтесь с нами». Теперь и я часто говорю эту фразу, хотя понимаю – это штамп. Точно так же говорят и сотни других ведущих. И они правильно делают, потому что это хорошая фраза.
Когда много лет назад в России стали показывать CNN, меня потрясли некоторые ведущие эфира. У них были дорогие костюмы, как у адвокатов, благородная седина и особый, серьезный взгляд в камеру, вызывающий доверие аудитории. Особенно потрясали низкие бархатные голоса, которые нравятся девушкам.
Я понял, чего мне всю жизнь не хватало.
Сбегав в магазин, я обзавелся похожим костюмом местного производства, аляповатым галстуком и, проводя эфиры, стал, как «сиэнэновцы», авторитетно глядеть в экран, чуть повернув голову в сторону, пытаясь переделать свой голос в баритон. Конечно, у окружающих это не вызывало ничего, кроме хохота, потому что авторитетность рождается не поворотом головы, а самим авторитетом, который ты завоевываешь у аудитории годами.
Но я призываю вас к подражанию, потому что понимаю – это необходимость. Молодой журналист пытается спрятаться за чужую манеру, пока нет своей, и кто его
может осудить за это?
Более того, подражание, на самом деле, это практическое обучение разным стилям работы. И у вас нет другого выбора, потому что главный инструмент журналистики, как я уже писал, это лично вы.
Надевайте подтяжки Ларри Кинга, тем более что он уже не ведет свое шоу, а следовательно, подтяжки свободны. Говорите низкими авторитетными голосами, делайте фантастические прически, пишите в манере любимых журналистов и писателей. Короче, делайте все, что позволит вам, дрожащим от неуверенности, перенести на себя атрибуты респектабельности и мастерства от других. Прячьтесь за этой скорлупой, потому что она распадется сама, когда настанет время.
Постепенно, что-то оставляя, что-то отметая, на вас останется только собственное, которое благодарные потомки назовут уже лично вашим стилем, забыв о крупномасштабном воровстве, которое вы совершили в бурной молодости.
Воровать признаки чужого таланта – это единственная форма преступления, за которое нет наказания. Воровать чужой талант получается только тогда, когда ты, в потенциале, обладаешь своим.
Недавно, кстати, я смотрел запись моего последнего телевизионного шоу. Я выглядел потрясающе.
У меня был костюм, как у Энди Руни, галстук, как у Питера Дженнингса, а стрелка на брюках и блестящие туфли, как у Дэна Разера.
Особенно мне, в последнее время, удается поворот головы. Конечно, меня осуждали за подражание, но сейчас этот поворот головы мне уже прощают. Я вошел в тот возраст, когда аудитория считает, что у меня остеохондроз и голова просто не может стоять ровно.
ВЫ И ВЛАСТЬ: НУЖНО ЛИ ПРОДАВАТЬСЯ ЗА БОЛЬШИЕ ДЕНЬГИ?
Некоторые из моих хороших друзей, узнав о том, что я буду в учебнике писать целую главу с таким заголовком, были неприятно поражены.
Со мной даже проводили профилактические беседы, чтобы я этого не писал. Смысл бесед был в том, что случаи, о которых я пишу, будут читать совсем молодые люди. Следовательно, получается, что они будут читать то, к чему их нетвердое сознание совсем неготово. Более того, когда читаешь эту главу, то человек, который до этого не знал, что его могут купить, об этом узнает. И может выбрать именно этот путь. Короче говоря, в педагогическом смысле, эта глава антипедагогична.
На эти страшные обвинения я отвечал одной историей, которая меня многому научила. Это было в глубокой юности, когда я только получил права на вождение автомобилем.
Водить было страшновато, это понимают все. На второй день я ехал по широкой дороге, причем в крайней левой полосе, хотя правые полосы были свободны. А в то время действовало правило, что если правые полосы дороги свободны, то ты должен занимать именно их. Естественно, что меня остановил гаишник. Я стал оправдываться, что сижу за рулем только второй день и все время боюсь, что из переулков, справа, неожиданно могут выехать автомобили и меня ударить. Инспектор покрутил мои права в руках, отдал их мне и сказал следующее: «Если боишься – не садись за руль».
Эту фразу я часто привожу студентам. Я напоминаю им, что журналистика сродни
автомобилю. Когда молодой водитель приходит в автошколу, то первое, что ему объясняют, это то, что автомобиль является средством передвижения повышенной опасности. То есть молодой человек еще не начал учить правила вождения, но уже предупрежден о возможных последствиях.
Я не думаю, что кого-то допустят работать со взрывчаткой, не объяснив последствий, то же самое касается и врачей, которые берут в руки скальпель или прописывают простую микстуру. И это правильно, потому что эти действия связаны с человеческими судьбами и жизнями других людей.
Смею утверждать, что журналист также играет жизнями людей. Мы знаем достаточно примеров, когда из-за публикаций в газетах падали правительства, уходили президенты, а чиновники стрелялись прямо в служебных кабинетах, залив кровью свежую газету со своей фотографией. И журналисты, написавшие подобные материалы, знали, что такое может случиться. Они понимали, что их цель не просто статья, а другие люди, которые, по их мнению, вредят обществу. Кто после этого станет утверждать, что журналистика не социально опасна?
Теперь о так называемых «молодых журналистах» – я не случайно взял эти слова в кавычки. Тут все просто.
Если ты стал журналистом, когда уже можешь родить ребенка, то не имеешь права ссылаться на молодость и неопытность.
Если у тебя уже есть паспорт и ты имеешь право принимать участие в выборах, если ты уже называешься полноценным гражданином, то ты должен знать все. Поэтому, те люди, которые учат журналистике как простому набору ремесленных приемов, не объясняя всех опасностей этой профессии, совершают должностное преступление.
Вот почему я посвящаю целую главу тем искушениям, которые обязательно встанут перед каждым журналистом и которые могут самым страшным образом изменить его жизнь.
Итак, начнем.
Я всегда поражаюсь, что различные международные организации измеряют уровень демократии в какой-либо стране с помощью каких-то опросов и вычислений.
Все проще. Нужно посчитать процент прямых эфиров в общем объеме вещания главного государственного канала. Этот процент все и покажет.
Диктатуры боятся неожиданностей.
Можно вспомнить недавнюю историю. Когда в 1991 году последний президент СССР
Михаил Горбачев оказался в пленении в Фаросе, а в Москве начался переворот, то его зачинщики устроили пресс-конференцию, чтобы солгать, что Горбачев болен и не может руководить страной.
Они рассказывали это, нервно потея, но все шло хорошо до той минуты, пока не начались вопросы из зала.
Тогда журналистка Татьяна Малкина встала и задала наиболее логичный в этой ситуации вопрос: «Понимаете ли вы, что совершаете государственный переворот?»
Можно уверенно сказать, что на этом вопросе переворот и закончился. Все, что было дальше, уже не имело значения. Малкина сказала вслух то, что думали все. Но все молчали, а она сказала. Журналистка имела смелость, наивность или хитрость оказаться в роли знаменитого мальчика, который в сказке Андерсена «Новое платье короля» воскликнул: «А король-то голый!»
Я уже писал о страшном, уничтожающем эффекте телеправды.
После вопроса Татьяны Малкиной телекамеры показали зачинщиков переворота. Их руки дрожали. Было видно, что они неуверенны и трусливы.
Эта картинка и определила их судьбу.
Так что, простой вопрос обычной журналистки, я могу утверждать смело, во многом определил путь России.
Современные авторитарные лидеры часами могут рассказывать на экране о том, как прекрасно живет страна, но смертельно боятся прямого вопроса из зала. Они тоже читали
популярные сказки, поэтому придумывают хитрые схемы, чтобы избежать неприятных вопросов. Для этого в президентские журналистские пулы приглашают только тех, кто приятен президенту. Пресс-служба президента не допустит, чтобы был задан вопрос, подвергающий сомнению правильность его курса, или чтобы журналист сказал самую страшную и крамольную фразу: «Простите, но вы так и не ответили на мой вопрос. Я хотел бы все же получить на него ответ!..»
Журналисты, входящие в пул, это хорошо понимают, поэтому ведут себя правильно. Они даже могут потом иронично написать о лидере в своем издании. Например, дерзко поддеть лидера, что на нем смешно сидит шляпа. Но прекрасно понимая, что юмор – это не сатира, они никогда не позволят себе то, что не нравится большому начальнику, а именно, подвергать сомнению то, что он говорит.
А для самоуспокоения подобные журналисты намекают, что они просто репортеры. Они просто рассказывают то, что происходило. Как про озеро, на которое прилетели лебеди.
Власть научилась изощренно оперировать общественным мнением, используя граждан, как наперсточники на базаре. Все пресс-конференции с населением тщательно готовятся. Людям, которые попроще, диктуют вопрос, который нужно задать. Они радостно соглашаются, потому что их покажут по телевизору. Но когда звонят журналистам, то действуют иначе – им звонит человек и, начиная с вопроса: «А что бы вы хотели спросить у президента?», договаривается, что это будет за вопрос и как именно он будет звучать. Авторитетный журналист соглашается, потому считает себя избранным, ему кажется, что за это его пустят на какую-то эксклюзивную встречу с президентом в дальнейшем. Кроме того, это почетно – не каждый задает вопрос президенту. Поэтому можно будет прямо, честно и нелицеприятно спросить у президента, будет ли его страна великой и могучей под его руководством. И если президент ответит «Да» слишком тихо, можно грозно потребовать повторить эту фразу еще раз погромче, показав свою бескомпромиссность.
Конечно, подобные хитрости, направленные властями на собственное выживание, могут показаться нелепостью в наше время. Но пока существуют авторитарные режимы, будут существовать и журналисты, которые испытывают почти эротическое наслаждение, пока власть страны их насилует.
Власть вообще чрезвычайно изобретательна в игре с журналистами. Давно забыты избиения и пытки – теперь новые времена. Используя систему подачек, прямых и тайных, власть делает из лояльных журналистов наркоманов, сажая их на иглу поощрений.
Иногда телерадиоведущих и репортеров покупают пачками, оптом.
Делается это просто. Организуется новая радиостанция, телеканал, а может быть, газета. Далее распускается слух, что там фантастические зарплаты, но мало мест. Все начинают нервничать, боясь опоздать, но решают разузнать подробности.
Подробности шокируют – действительно, зарплата в три раза больше, но переходить нужно сейчас. После неприятного спешного прощания со старым главным редактором журналист переходит на новое место.
Но вскоре его ждет разочарование. Новые владельцы, полгода спустя, объявляют, что зарплата снижается, потому что нет денег.
Лишь потом жертва понимает, что ее развели, ведь задача была в том, чтобы журналист ушел со старого места, и вряд ли он туда вернется, потому что старый начальник не прощает предательства. Поэтому журналист либо уйдет в никуда, либо будет стыдливо произносить в эфире государственную правду за те же деньги, что и на старой работе. А возможно, и за меньшие.
Метод ликвидации неугодного СМИ не в том, чтобы его закрыть, а чтобы развалить, создав множество привлекательных временных альтернатив.
Но есть персоны, входящие в журналистскую элиту, – их не купишь оптом. Для нейтрализации подобных людей разрабатываются операции, по виртуозности напоминающие планы захвата соседней банановой республики. Под это выделяют специальный бюджет и лучших спе циалистов.
Вот реальный случай.
Известному оппозиционному журналисту – рупору гласности и либерализма – предлагается стать главным редактором нового журнала. С ним встречаются в хорошем ресторане, объясняют, что этот журнал важен для страны и именно этот журналист, как думают «наверху», должен этот журнал возглавить. Журналисту приятно, что его ценят, но он прекрасно знает цену власти и, предполагая подвох, спрашивает о цензуре в этом журнале. Ему отвечают, что никакой цензуры не будет – печатать можно что угодно.
– Мы понимаем необходимость обмена мнениями, важность диалога гражданского общества с властями. Ваше издание должно стать истинной дискуссионной площадкой для элиты, – разглагольствует собеседник, честно глядя журналисту в глаза профессиональным взглядом кадрового работника спецслужб. – Приглашайте кого угодно, печатайте что хотите. Ваш журнал будет продаваться во всех киосках!
Услышав слова, которые больше свойственны правозащитникам, чем жесткому и циничному режиму страны, журналист интересуется о финансировании журнала. Собеседник поясняет, что это вопрос решенный, как, впрочем, и вопрос с помещением в центре города. Все это будет оплачено крупными промышленными компаниями, которым уже дано указание. За это в журнале нужно будет просто разместить их рекламу. Журналист интересуется, что это за компании. Собеседник мурлычет несколько названий крупных нефтяных и металлургических корпораций.
–Я не знал, что эти компании хотят развивать прессу, – иронично говорит журналист.
–Это называется «социальной ответственностью бизнеса», – с готовностью отвечает собеседник.
В конце беседы, под коньяк и десерт, оглашается зарплата журналиста, если, конечно,
он согласится.
Поскольку журналист до этого думал, что такие зарплаты существуют только в легендах и у топ-менеджеров больших западных компаний, он, обычно покряхтев, соглашается.
Следует заметить, что журналист понимает, что все это неспроста, но все равно – он уверен, что перехитрит власть. Он заработает деньги для семьи и детей, а его журнал станет символом свободы слова, и лучшие журналисты, которых он знает, честно и открыто будут писать о проблемах страны. А если ему не будут давать работать и станут цензурировать его издание, то он уйдет, причем со скандалом. А власть боится скандала, полагает журналист.
Однако с первых же шагов нашего героя ждет разочарование. У журнала небольшой тираж, а бывшие коллеги, понимая ситуацию, не соглашаются в нем печататься.
Кроме того, нашего героя перестают печатать другие издания, потому что, откуда-то, становится известно о его альянсе с властями. Кроме того, печататься в чужих изданиях – это конфликт интересов со своим собственным.
Далее от окружающих появляются первые иронические усмешки и комментарии.
Но одновременно вносится первый взнос на покупку дома, о котором так давно мечтала жена.
Журналист расстроен, дело идет со скрипом, но тут на помощь снова приходит посланник власти. В уютном ресторане он вновь оплачивает обед и говорит, что с авторами отныне проблем не будет – журналу будут предложены другие аналитики, с которыми можно договориться.
Кроме того, он радует журналиста новостью, что его будут приглашать в аналитические передачи на телеканалах, которые контролирует власть, чтобы пиарить журнал. Он может говорить там что хочет, а приглашают его потому, что его мне ние ценно и конструктивно.
Единственная просьба – сесть в зале на скамейку сторонников власти. Это нужно исключительно для того, чтобы помочь разъяснить гражданам ее позицию.
Собеседник, кстати, замечает, что журналисту негоже ездить на такой непрезентабельной машине, а у него есть хороший банк, где можно взять кредит под