G. Social change and the growth of prerevolutio-nary urban radicalism. - In: The American revolution. Explorations in the history of American radicalism, Ed. by A. F. Young. De Kalb, 1976, p.
30.). Исследования других американских историков показали, что аналогичные процессы протекали в сельской местности, где также усилилось имущественное неравенство и обострились классовые конфликты. Касаясь положения американских колоний накануне революции, А. Янг, составитель и редактор одного из самых серьезных коллективных исследований на эту тему, а также автор послесловия к нему, отмечал, что факты дают «убедительное доказательство» существования «общества, в котором классовые различия, классовое сознание и классовый антагонизм имели важное значение» (Yоung A. F. Afterword, ibid., p. 449.).
Подобного рода подход в корне противоречит тезису школы «согласия» о бесконфликтном развитии США. Правда, ее представители в последнее время значительно модифицировали свои построения, но суть их от этого не изменилась. Наглядным примером этого являются труды профессора Гарвардского университета Б. Бейлина (Bailyn В. 1) The Ideological
Origins of the American revolution. Cambridge, 1967; 2) The origins of American politics. New York,
1967; 3) The ordeal of Thomas Hutchinson. Cambridge, 1974). Это один из самых
влиятельных в США современных специалистов по истории войны за независимость. Именно ему было поручено выступить с докладом «Основные направления в последних работах об американской революции» на XIV Международном конгрессе исторических наук в Сан-Франциско
(Bailyn B. Lines of force in recent writings on the American revolution. San Francisco, 1975.).
Бейлин отрицает свою причастность к какой-либо школе, заявляя, что придерживается независимой позиции. Но на практике он солидаризируется с представителями школы «согласия», отстаивает их основные положения и критикует тех, кто оспаривает последние. Особенность подхода Бейлина состоит в том, что он абсолютизирует идейную сторону войны за независимость, отводит ей ведущую роль и решительно отрицает значение социально-экономических факторов и классовых конфликтов. Бейлин и его единомышленники заявляют, что политические свободы в США утверждены были бесконфликтным путем, а не в результате борьбы демократически настроенных масс.
Но это противоречит историческим фактам и результатам работы многих ученых, изучавших роль народных масс и социально-экономические аспекты американской революции. Не случайно в докладе Бейлина не упоминались исследования таких историков, как М. Дженсеп, Д. Т. Мейн, Г. Нэш, М. Зукерман, А. Янг и др. Не случайно также и то, что докладчик обрушился с резкой критикой на труды Д. Лемиша, выступившего с призывом показать активную роль низов -«молчаливых» участников
революционных преобразований (Lemish J. The American revolution seen from the bottom up. - In: Towards a new past. Dissenting essays in American history. Ed. by B. J. Bernstein.
New York, 1969, p. 3 - 45.). Однако, отвергая концепцию Лемиша, Бейлин не привел сколько-нибудь убедительных аргументов. Бездоказательной была
и его критика работ Д. Хенретты (Henretta J. Economic development and social structure in colonial Boston. - William and Mary quarterly, 3d ser., 1965, v. 22.) и А. Куликова (Kulikoff A.
The progress of inequality in revolutionary Boston. - William and Mary quarterly, 3d ser., 1971, v.
27.) , посвященных росту имущественного неравенства и социальному расслоению населения Бостона. Бейлин безапелляционно заявлял, что
выводы Хенретты и Куликова не имеют значения, так как страдают-де неполнотой. Но даже те частичные данные, которые разыскали Хенретта и Куликов, позволили выявить существенную разницу в положении различных общественных групп Бостона, растущую роль богатой верхушки в принятии политических решений. Эти выводы нашли дальнейшее развитие и подтверждение в опубликованных позднее работах Г. Нэша.
Для понимания характера американской революции и ее предпосылок рассматриваемая проблема имеет принципиальное значение. Ибо, если принять точку зрения представителей школы «согласия», считающих, что американское общество было бесклассовым и развивалось бесконфликтным путем, что имела место «преемственность» «прав» и «свобод» дореволюционного и послереволюционного периода, в таком случае возникают вопросы, а была ли, собственно говоря, в Северной Америке революция вообще, произошли ли в результате нее какие-либо демократические преобразования или дело свелось к своего, рода консервации уже существовавших институтов? Эти вопросы имеют непосредственное отношение к проблеме политических предпосылок революции.
Ко времени начала освободительного движения в колониях их политическая система представляла собой сложное и многообразное явление. В каждой существовали свои особенности и порядки, как п нормы избирательного права. В американской литературе немало написано о «феномене Новой Англии» - политической системе, которая явилась якобы прообразом «свободного мира». Широко известна книга Р. Брауна «Демократия среднего класса и революция в Массачусетсе», заложившая
фундамент школы «согласия» (Brown R. Middle-class democracy and the revolution in Massachusetts 1691 - 1780. Ithaca, 1955.) . На основе выборочных подсчетов Браун
пришел к выводу, что еще до революции избирательным правом пользовалось 95% взрослого мужского населения Массачусетса. Однако исследовательские методы Брауна вызвали серьезные сомнения.
По справедливому замечанию критически настроенных в отношении теории «согласия» исследователей, требующих внимательного изучения процессов социально-экономического развития и классовых противоречий колониального общества, подход Брауна нарушил историческую перспективу, сместил акценты и исказил реальные причинно-следственные связи. Автор претендует на весьма широкие обобщения, основываясь на изучении довольно узкой темы о демократии в колонии Массачусетс. При этом, как показали проведенные исследования, осуществленные историками-специалистами, статистические расчеты Брауна, призванные доказать наличие демократических свобод в Америке, не выдерживают критики. Оппоненты подчеркивали, что свои умозаключения Браун построил лишь на материале 50 завещаний, в то время как их сохранились тысячи. Для примера Браун выбрал два восточных графства Массачусетса, оставив в стороне остальные семь, где избирательным правом пользовалось значительно меньшее количество мужского населения - в некоторых
случаях всего лишь около 40% (Сагу J. Statistical method and the Brown thesis on colonial democracy. - William and Mary quarterly, 3d ser.. 1963, v. 20, p. 252 - 259.). Но самое
главное - даже не в этом. Несостоятельность построений Брауна и его единомышленников заключается не столько в статистической неубедительности, сколько в том, что вся проблема демократизации оказалась сведенной к оторванным от социально-политических условий того времени математическим выкладкам.
Основываясь на вновь полученных данных, относящихся к главному городу Массачусетса Бостону, Д. Уорден решительно отверг выводы Брауна. Вслед за Хенреттой и Куликовым Уорден пришел к выводу, что Бостон переживал обострение социально-экономических противоречий. А это, по его словам, сопровождалось укреплением позиций «элиты» и ростом недовольства «низов». «Бостон XVIII в., - пишет Уорден, - не был нирваной «демократии среднего класса», испытав на себе все последствия «роста
имущественного неравенства» (Warden G. B. Inequality and instability in eighteenth century Boston: A reappraisal. - The journal of interdisciplinary history. 1970. v. VI, p. 586 - 587.) .
Особенно же очевидна несостоятельность выводов Брауна относительно характера политических порядков Массачусетса в свете данных, приведенных в работе профессора Пенсильванского университета М. Зукермапа, посвященной положению городов Новой Англии XVIII в.
(Zuekeгman М. 1) The social context of democracy in Massachusetts. - In: William and Mary quarterly, 3d ser., 1968, v. 25; 2) The peaceable kingdom. New England towns in the XVIII-th
century. New York, 1970.). Говоря о политических институтах Повой Англии, нельзя не признать огромной роли, которую играли там так называемые городские митинги. Для представителей школы «согласия» это один из аргументов в пользу «вечного» существования демократии. В митингах, регулировавших политическую жизнь городов Новой Англии, участвовали не только те, кто был наделен правом голоса, но п те, кто его не имел. В конце XVII в. избирательное право в Массачусетсе было предоставлено только свободным гражданам, владевшим землей или иной собственностью, но фактически оно распространялось п на тех, кто ею не владел. Часто считается, замечает Зукермап, что наличие права голоса, участие в голосовании - «это достаточный показатель демократии» (Zuckerman M. The social context, p. 527.) . Известный специалист в области ранней американской истории К. Брайденбо также останавливается на этом обстоятельстве, отмечая, что «средний» житель Новой Англии, «участвуя в городских митингах, слышал бесчисленное множество раз о своих правах и свободах»
(Вridenbaugh C. The Spirit of 76. The growth of American patriotism before independence 1607 -
1776. New York. 1975, p. 148.) . Однако важно разобраться, в чем заключался социальный смысл широкого участия жителей Новой Англии в избирательном процессе, в частности при обсуждении вопросов на городских митингах.
Д. Хэрдер, поместивший содержательный очерк в уже упомянутом сборнике под редакцией А. Янга, отмечает, что из 15 тыс. человек, населявших Бостон в 60-е гг., четверть жителей были взрослыми белыми мужчинами, имевшими право участвовать в городских митингах. Все они платили налоги. Но 30%, составлявшие беднейшую часть из них, платили налоги, не имея облагаемой налогом собственности; другие 30% владели 8.5% собственности, третьи 30 - 25.6%, а остальные 10%
налогоплательщиков захватили в свои руки две трети (65.9%) всего
богатства ((Hoarder D. Boston leaders and Boston crowds, 17651776. - In: The American
revolution. Explorations in the history of American radicalism, p. 237) . По данным Г. Нэша,
число жителей Бостона, облагавшихся налогом по признаку владения собственностью, в 1771 г. по сравнению с 1735 г. сократилось с 3600 до
2600 человек (Nash G. Social change and the growth of prerevolu-tionary urban radicalism, p.
9. ), т. е. было еще меньшим, чем полагает Хэрдер. Что же касается избирательного права, позволявшего участвовать в выборах местной ассамблеи и иных орга нов власти, то Нэш и Хэрдер сходятся на том, что по самой оптимистической оценке таким правом в Бостоне обладало не более 1500 человек (Hоerder D. Op. cit., p. 238.) . Анализируя политические порядки Бостона, Хэрдер пришел к выводу, что они «сочетали в себе представительный и иерархический элементы», оговорив при этом, что «представительство» вовсе не означало «демократию» (Ibid, p. 237.).
Тема эта обстоятельно рассмотрена М. Зукерманом. Он отмечает, что в 1630 г. основатели поселения в бухте Массачусетс открыто провозгласили себя противниками демократии и отнюдь не разделяли «идеалов демократии среднего класса». Они были сторонниками олигархического порядка. Но это не помешало им и их последователям привлекать взрослое мужское население к участию в обсуждении различных вопросов жизни этого поселения, а затем и других отпочковавшихся городов. Сохранение общественного порядка в значительной мере зависело от решения городских митингов. На этом основании Зукер-ман утверждает, что общественный порядок в городах Новой Англии основывался больше на согласии, нежели на принуждении. Правильнее было бы сказать, что согласие, которого добивались на митингах отцы города, являлось средством принуждения. Смысл широкого привлечения населения к участию в обсуждении насущных проблем общины состоял в том, чтобы направить настроение большинства в нужное русло и заставить его поддерживать устойчивый общественный порядок. Можно согласиться с Зукерманом, что городские митинги не были просто неким демократическим собранием, а реальным инструментом поддержания мира и равновесия между различными имущественными группами - иными словами, средством охраны прав собственности и собственников (Zuckerman M. The social context, p.
525, 527.).
Вопреки утверждению Р. Брауна и его последователей в колониях существовали серьезные ограничения на право участия в выборах, а в особенности на право быть избранным. В Новой Англии накануне революции к участию в выборах допускалось лишь взрослое мужское население. В колониях существовал довольно высокий имущественный ценз. Смысл его заключался в том, чтобы не допустить к голосованию и принятию политических решений самую бедную и обездоленную, а следовательно, и наиболее недовольную часть населения. Все, кто был нужен для принятия совместных решений, участвовали в их обсуждении, а все, кто мешал этому, исключались. Никакой правовой основы в этом смысле не существовало. Царил форменный произвол. Одному арендатору предоставляли право голоса, другому, нередко находящемуся точно в таком же положении, в нем отказывали. Решающее значение в данном случае
имело слово земельного собственника, на участке которого проживал арендатор (Ibid., p. 530 - 533). . В результате тщательно проведенного специального исследования другой американский историк - уже упоминавшийся Дж. Лемиш -пришел к выводу, что при обсуждении вопросов торговли и судоходства городские митинги неизменно исходили из интересов небольшой кучки купцов, пренебрегая интересами широкой
массы моряков (Leraish J. Jack Tar in the streets: merchant seamen in the politics of
revolutionary America. - William and Mary quarterly. 3d ser. 1968. v. 28, p. 387.) . Это лишь
одно из свидетельств того, что демократия городских митингов носила фиктивный характер, являясь орудием обеспечения господства имущей верхушки над основной массой населения.
Между господствовавшей на городских митингах верхушкой и основной массой их участников существовали глубокие противоречия и разногласия. Если они и не приобрели характер остро выраженного конфликта, то в значительной степени благодаря тому, что представители низших слоев не были надлежащим образом организованы и политически подготовлены. «Толпа, - отмечает Д. Хэрдер, - была не в состоянии четко сформулировать свои требования и общие принципы на уровне, соответствующем городским митингам, которые находились в руках более образованных людей». Памфлеты, разъясняющие конституционную теорию и принципы Британского сообщества, по его словам, были «малодоступны» массе участников городских митингов (Hоerder D. Op. cit., p. 239. 240. 252.) . Этот аргумент звучит достаточно убедительно, в то время как заявление критика Хэрдера - известного американского историка Э. Моргана, представляющего школу «согласия», о том, что «неясно, какие общие принципы, кроме враждебности по отношению к богатым, могли
сформулировать массы» (Моrgan E. S. The American revolution: who were «the People». - The New York review of books, 1976, 5 VIII, p. 30.) , совершенно несостоятельно.
Если бы среди тех, кто действительно представлял интересы низших слоев населения, нашлись люди, способные организоваться, теоретически обосновать и развить подобного рода принципы, положение могло выглядеть иначе.
Один из основных аргументов сторонников теории «согласия» заключается в том, что такие органы политической власти в колониях, как низшие палаты законодательных собраний, о которых выше шла речь, уже накануне революции якобы представляли собой демократические учреждения, и задача заключалась лишь в том, чтобы отстоять их свободу. Американский историк Д. П. Грин утверждает даже, что эта задача была
одной из основных в революции (Green J. P. The role of the lower houses of assembly in XVIII century politics. - Journal of Southern history, 1961. v. 27, p. 474.) . Однако и этот
тезис не выдерживает критики. Д. Т. Мейн доказал, что подавляющее большинство делегатов законодательных собраний были представителями имущих классов, составлявших лишь 10% населения (Main J. T. 1) Government
by the people. The American revolution and the democratization of the legislatures. - William and Mary quarterly, 3d ser., 1966. v. 23, p. 393; 2) The sovereign states. 1775 - 1783. New York,
1973. chap. 4.). Собрания таких колоний, как Нью-Йорк и Ныо-Джерси, Мэриленд и Виргиния, Северная и Южная Каролина, а также НьюГэмпшир, носили олигархический характер (Main J. T. Government by the people, p.