Решающее значение имел тот факт, что осуществление этой миссии взяли на себя представители имущих классов, которые присвоили себе право выработки нового законопроекта, регулируя интересы различных слоев населения в совершенно иной манере, чем в годы войны за независимость. По сравнению с военным временем в политике правящего класса произошли заметные перемены. Это обстоятельство отмечал французский поверенный в делах в США Отто. Характеризуя политику военных лет, он писал, что «в те грозные времена необходимо было соглашаться с тем, что всякая власть должна исходить только от народа, что все должно быть подчинено его верховной воле и что должностные лица являются не более, чем его слугами». Однако после того, как война за независимость окончилась, «класс людей, известных под названием джентльменов», стал, по словам Отто «претендовать на господство, с которым народ не хочет согласиться». «Почти все они, - писал французский дипломат, - опасаются стремления народа лишить их имущества, к тому же они являются кредиторами и поэтому заинтересованы в том, чтобы усилить правительство и обеспечить исполнение законов» (Л. Отто - Ш. Верженну, 10 XI
1786. - Sources and documents, Illustrating the American revolution. 17461788. Ed. by S. E. Morison. Oxford, 1953, p. 233-234.) .
Таким образом, принятие конституции 1787 г. было продиктовано интересами утверждения власти крупной буржуазии и земельной аристократии. Если говорить об общей ее оценке как политического документа, то нельзя не признать, что для того времени это была передовая конституция, в особенности после принятия Билля о правах, который также следует рассматривать как определенный итог классовой борьбы. Именно ввиду отсутствия Билля о правах конституция встретила массовую оппозицию. Представлявшие интересы малоимущих слоев населения противники конституции решительно настаивали на принятии поправок к ней и критиковали ее за отсутствие в ней гарантий элементарных политических свобод. Создатели конституции были, по свидетельству французского посланника Мустье, «абсолютно не расположены заниматься поправками, пока не будет полностью организовано правительство». Однако в конечном итоге они вынуждены были это сделать. Обнаружив, что «их противники подготовили длинный список дополнений, способных ослабить или вообще ниспровергнуть всю новую систему, они решили предложить сами то, что не могло ей повредить и взять под контроль дебаты с тем, чтобы сделать их для себя более благоприятными». Таким образом, сторонники конституции достигали двойного эффекта. С одной стороны, они выбили козырь из рук оппозиции, а с другой - сформулировали дополнения к конституции в приемлемом для себя виде. «Эти поправки, - писал Мустье, - были составлены господствующей партией в такой манере, чтобы не нанести никакого ущерба духу конституции и унять чрезмерное беспокойство» (Э. Мустье - А.
Монморану, 12 IX 1789. - Archives. Correspondence politique. Etab-Unis, v. 34, p. 256. ). Вместе
с тем принятие Билля о правах было принципиально важным успехом демократических сил.
История не знает ни одного подлинно революционного движения, в котором народу не принадлежала бы роль основной движущей силы.
Вместе с тем из опыта истории явствует, что ни одна буржуазная или буржуазно-демократическая революция не принесла народу подлинной свободы, а «права человека» гарантированы в ней исключительно в узкоклассовых рамках буржуазной демократии. Эти закономерности прослеживаются и в американской революции, хотя ее апологеты и заявляют, что преобразования, начатые буржуазной революцией в Америке, были и остаются беспрецедентным, неповторимым примером в истории. «Успех американской революции, - пишет один из основоположников школы «согласия» Д. Бурстин, - означал, что народ
теперь контролировал правительство» (Вооrstin D. J. The Americans. The democratic experience. New York. 1973, p. 252.) . Этой же мыслью проникнута и
опубликованная в связи с 200-летнем США статья Д. Грина, в основе которой лежит его лекция, прочитанная в ряде стран в связи с юбилейной кампанией. Утверждая, что американская революция отличалась «резким контрастом фактически по отношению ко всем последующим революциям», он ссылается на апологетическое высказывание историка XVIII в. С.Уильямса, будто итоги революции превзошли ожидания самых выдающихся умов своего времени, что революция в Америке создала условия для возникновения «более естественной формы правительства, более совершенной системы свободы и более процветающей общественной системы». Отстаивая это положение, Грин солидаризируется с представителями консервативного направления в американской историографии, обходя молчанием труды историков критического направления, выступающих против подобного рода идеализированных
построений (Green J. P. Values and society in revolutionary America. - The annals of the American academy of political and social sciences, 1970, July, p. 55-57.) .
Не случайно в связи с этим, что сторонник теории «согласия» Э. Морган, удостоенный похвалы в статье Грина, выступил с резкими нападками на попытки некоторых американских историков пересмотреть идеализированную схему представляемой им школы (Моrgan Е. S. The American
revolution: who were «the people»? - The New York review of books, 5 VIII. 1976, p. 29. Williams W. A. America confronts a revolutionary world: 1776-1976. New York, 1976, p. 38-40. 45 Kristel I. The American revolution as a successful revolution. - In: The American revolution. New York. 1975,
p. 33.) . Характерно, в част ности, его выступление против новой книги известного американского историка У. Унльямса. Не отрицая значения американской революции для разрушения «прошлого», Уильяме подчеркнул, что, утвердив «настоящее», господствующие классы США всеми силами противодействовали революционным переменам «будущего».44 Это положение и вызвало резкую критику Моргана. Между тем тезис Уильямса находит полное подтверждение в действительности.
В период войны за независимость и в ходе последующего мирного развития американская «элита» использовала сложный арсенал политических средств для того, чтобы избежать радикальных перемен и сохранить свое господство. Французский историк XIX в. А. Токвиль утверждал, что в отличие от французской американская революция была будто бы проникнута «любовью к порядку н закону». Ныне эта мысль Токвиля взята на вооружение апологетами капиталистической системы. В одном из недавно опубликованных в США откровенно пропагандистских
изданий, подготовленных к 200-летию независимости, высказывание Токвиля поставлено в прямую связь с усилиями современных блюстителей «закона и порядка». Ретроспективно оценивая революцию в Америке, это издание подчеркивает ее отличие от французской и других революций. Бесспорно, американская революция носила сравнительно умеренный характер. Тем не менее и она имела социальную программу, а установленная в результате войны за независимость политическая система определялась отнюдь не «любовью к закону и порядку». Новая власть опиралась на диктатуру имущих классов, интересы которых и были поставлены во главу угла при формировании политической системы США.
В силу ряда особенностей исторического развития в Америке XVIII в. было больше свободы, чем в странах Старого Света, прошедших через эпохи рабовладельческого и феодального строя. Однако положение низов в Америке постоянно ухудшалось, следствием чего был рост недовольства масс. Это обстоятельство наглядно раскрывается в статьях Г. Нэша, показавшего на примере трех крупнейших американских портовых городов - Бостона, Филадельфии и Нью-Йорка, что неуклонно продолжавшийся на протяжении XVIII в. рост имущественного неравенства привел ко времени революции к усилению социального расслоения в колониях и обострению
классовых противоречий (Nash G. 1) Urban wealth and poverty in pre-revolu-tionary America. - The journal of interdisciplinary history, 1976, v. VI; 2) Social change and the growth of revolutionary urban radicalism. - In: The American revolution. Explorations in the history of
American radicalism. Do Kalb, 1976.)
Массовые выступления в период освободительной борьбы, предшествовавшей разрыву с метрополией, носили в Америке умеренный характер по сравнению с развитием революционного движения в других странах. Тем не менее и в североамериканских колониях Англии они «имели решающее значение при каждом сколько-нибудь важном повороте событий, который вел к войне за независимость» (Sсhlesinger A. M. Political mobs
and the American revolution. 1765 - 1776. - Proceedings of American philosophical society, v. 49,
Philadelphia, 1955, p. 244. ). Это положение, выдвинутое в свое время историкомпрогрессистом А. М. Шлезингером, встретило затем решительную критику сторонников теории «согласия», стремящихся нивелировать социальные конфликты американской революции. В последние годы тезис «прогрессистов» был развит и подкреплен новыми материалами в трудах М. Дженсена и его учеников.
Критикуя теорию «согласия», Дженсен настаивает на том, что народ - массы - являлся авангардом революции, сыгравшим в ней решающую роль, хотя в конечном итоге и лишенным плодов победы. Отмечая, что в Америке собственность «была распределена более равным образом, чем в Европе», Дженсен подчеркивает, что, хотя «большинство владело мелкими фермами, многие из них задолжали за приобретенные участки». Кроме того, часть фермеров оставалась на положении арендаторов и пе надеялась стать собственниками обрабатываемых ими участков. «Сотни городских жителей, - пишет Дженсен, - пе владели никакой собственностью» (Jensen M. The
American revolution within America. New York, 1974, p. 9, 70-71.) . Эти люди активно
участвовали в массовом движении. Господствующим классам приходилось
идти на уступки, лавировать, с тем, чтобы в сложных условиях антиколониальной борьбы не оттолкнуть народ и, сохранив за собой руководящую роль и контроль, использовать в своих интересах его
революционную активность (Maier Р. 1) Popular uprisings and civil authority in XVIII century America. - William and Mary quar terly, 3d ser., 1970, v. 27, p. 3-4; 2) From resistance to revolution. New York, 1972, chap. I; Main J. T. Political parties before the constitution. Chapel Hill, 1973, p. XIX; Longley R. S. Mob activity in revolutionary Massachusettes. - New England quarterly,
1933, v. 6, p. 98-130). . Надо признать, что «элита» - купцы, земельная аристократия и юристы, выступавшие на стороне революции, - успешно справилась с этой задачей. Поэтому в отличие от европейских стран в Америке те люди, которые играли руководящую роль в революционном движении в самом начале, практически сохранили ее за собой до конца и даже после революции.
Американская исследовательница П. Майер отмечает, что уже при первых массовых выступлениях правящие круги стали думать о средствах обуздания «толпы». Но до поры до времени им приходилось терпеть. Зато после войны за независимость терпимость в отношении массовых
выступлений исчезла (Мaier P. Popular uprisings and civil authority in XVIII century America,
p. 19-34.) . Попытки низов углубить революцию, добиться демократизации экономических и политических порядков, участившиеся нападки на крупных собственников и власть имущих привели к серьезному беспокойству в верхах. Особую тревогу вызвало восстание Д. Шейса, которое послужило одним из непосредственных поводов созыва конвента и принятия конституции 1787 г.
Те самые солдаты, которые сражались в войсках Вашингтона за независимость, теперь требовали, чтобы завоеванная свобода была материализована применительно к их насущным интересам - нуждам малоимущих и неимущих слоев населения. Капитан Шейс во время войны проявил себя доблестным офицером. Он не отличался образованностью и не обладал талантом организатора, но снискал популярность у солдат своей честностью и смелыми действиями. Когда поднялось восстание в Массачусетсе, Шейс возглавил его. Повстанцы требовали отмены судебных приговоров о взыскании денежных долгов военного времени, осаждая здания судов и принуждая судей идти на уступки. «Они, - писал руководитель военного департамента США генерал Г. Нокс Дж. Вашингтону, - исполнены решимости добиться ликвидации всех долгов - общественных и частных, а также принятия земельных законов, которые разрешали бы использовать дешевые бумажные деньги в качестве средства платежей (за
землю, - А. Ф.)...» (Freeman D. S. George Washington. Patriot and president, v. VI, New York,
1954, p. 72. )Вначале власти проявили растерянность, которая вскоре, однако, уступила место твердому решению подавить восстание. В январе 1787 г. повстанческие силы атаковали арсенал в Спрингфилде, где хранилось большое количество оружия. К этому времени туда были стянуты регулярные армейские части, встретившие повстанцев градом пуль и отбившие их атаку.
Восстание Шейса было быстро подавлено, но оно вызвало глубокую тревогу в правящих верхах. По мнению Т. Джефферсона, оно оказало
«слишком большое воздействие» па работу конвента, который принятием конституции «выпустил коршуна для наведения порядка на птичьем дворе». Джефферсон исходил из того, что «дух сопротивления правительству» нужен и «полезен». «Я считаю, - писал он, - что небольшое восстание сейчас и потом - это хорошая вещь. Для политики это так же необходимо, как гроза для очищения атмосферы» (Т. Джефферсон - У. Смиту, 13
XI 1787. - The papers of Thomas Jefferson, v. XII. Ed. by J. Boyd, Princeton. 1955, p. 356-357; Т.
Джефферсон - Дж. Мэдисону, 30 I 1787. - Ibid., v. XT, p. 93.).
Многие, однако, придерживались совершенно иного взгляда. Даже такие радикальные деятели, как Сэмюэл Адамс, считали, что повстанцы должны быть примерно наказаны. Что же касается Дж. Вашингтона, то, по его мнению, восстание Шейса показало необходимость создания сильной централизованной власти, дабы ликвидировать «беспорядки». «Если не хватает силы, чтобы справиться с ними, - писал он Д. Мэдисону, - какая гарантия, что человеку обеспечена жизнь, свобода и собственность?»
(Freeman D. S. Op. cit., v. VI. p. 72 - 73; Butterfield R. The American past. New York, 1951, p. 11.)
. Подобно Дж. Вашингтону, который стал председателем конвента, выработавшего конституцию, большинство других его участников придерживалось такой же точки зрения. Не будет преувеличением сказать, что среди тех, кто участвовал в работе конвента, проходившего в Филадельфии, в зале законодательной ассамблеи штата, не было расхождений в вопросе о том, какие решительные и безотлагательные меры необходимо принять против растущего протеста «низов». Причины, вызвавшие восстание в Массачусетсе, продолжали оставаться в силе, и не было никакой гарантии, что не произойдет нового взрыва где-нибудь в другом место.
Хотя для своего времени конституция 1787 г. считалась передовой, она была все же отступлением от ранее данных обещаний. Следует согласиться с М. Дженсеном, что в известном отношении она означала шаг назад даже по сравнению со «Статьями конфедерации», и уже по одному этому может рассматриваться в качестве своего рода термидора
американской революции (Jensen M. The American revolution within America, chaps. 3-4.
). Представители школы «согласия» оспаривают это.
Конституция 1787 г. утвердила новую систему власти и новый правопорядок. Соединенные Штаты Америки объявлялись республикой во главе с президентом. Последний, однако, был наделен такими широкими полномочиями, что его положение не так уж существенно отличалось от положения монарха. Как глава исполнительной власти, президент назначался верховным главнокомандующим вооруженными силами. И неслучайно, видимо, первым президентом США (в 1789 г.) стал Дж. Вашингтон. Законодательная власть была оставлена за конгрессом, хотя и в этой сфере президенту принадлежало веское слово. Высшей судебной властью был наделен Верховный суд. Созданный таким образом государственный порядок полностью удовлетворял интересы господствующих классов - крупной буржуазии и плантаторов, утвердив их безраздельную диктатуру. Сторонники школы «согласия», изображающие конституцию 1787 г., как образец демократического решения вопроса,