масс и ее неизбежного результата - выступлений толпы, которые так напугали «людей собственности» в 1765 г.» (Jensen M. Op. cit., p. 265. ). Это верно, но следует еще раз подчеркнуть, что именно благодаря усилиям купечества в северных колониях были подписаны соглашения об отказе ввозить и покупать английские товары. Поэтому критически оценивая в целом концепцию американской исследовательницы П. Майер, умаляющей роль народных масс в освободительном движении, следует согласиться с ее выводом о том, что бойкот английских товаров на севере был организован при активном участии купцов. Неторговые слои населения, как это показано ею на примере Массачусетса, вовлекались в кампанию бойкота не сразу, а постепенно (Maier P. Op. cit., p. 116. ) . Правда, и купечество далеко не сразу присоединилось к созданным для проведения бойкота ассоциациям. Некоторые его представители так и не подписали соглашения. По оценке Т. Хатчинсона, только к апрелю 1770 г. семь восьмых массачусетских городов одобрили бойкот английских товаров (Ibid., p. 117. ). П. Майер объясняет сдержанное отношение части купечества к бойкоту тем, что он был невыгоден им экономически. Она отмечает, что даже ремесленникам, страдавшим от конкуренции британских товаров, бойкот приносил убытки (Ibid., p. 119 .) Действительно, в этом заключалась одна из причин сдержанного отношения купцов, как и иных групп населения, к бойкоту.
На юге, как уже отмечалось, инициативная роль в организации бойкота принадлежала не купечеству, а господствующему классу южных колоний - плантаторам. Они также несли экономические потери от бойкота, но и они последовали примеру купцов северных колоний. Чем же объяснить в таком случае инициативу господствующих богатых групп населения в организации антианглийской кампании? Только нажимом снизу и боязнью неконтролируемых выступлений масс? Безусловно, данный фактор и здесь сыграл свою роль. Однако в этом была лишь одна из причин. Что же касается других мотивов, то они носили более общий характер. Они связаны были с процессами, определявшими борьбу за то, кто будет руководить антибританским движением, в чьих руках окажется политическое руководство оппозиционными слоями и кому впоследствии будет принадлежать власть в стране. По сути дела это был центральный вопрос, перед которым все остальное отступало на задний план либо являлось его производным.
Подобная постановка вопроса вовсе не отрицает того факта, что в осуществлении кампании бойкота огромную роль сыграли низы, их выступления и постоянный нажим, который они оказывали на руководителей патриотических сил из состава имущих групп. Логика освободительного движения, приобретавшего революционную окраску, заключалась в том, что, сделав шаг вперед, лидеры патриотов вынуждены были двигаться дальше, если они не хотели быть смытыми волной народного протеста. Активизировалась деятельность «Сынов свободы», снова вспыхнули массовые демонстрации, сопровождавшиеся нападением на дома ненавистных чиновников и уничтожением их имущества. Правда, благодаря предупредительным мерам удалось избежать таких бурных массовых бунтов, как в первых выступлениях против гербового сбора
(Ноеrdеr D. Op. cit., p. 248 - 251.) . Но в целом антибританская кампания получила достаточно широкий размах.
Какими бы робкими ни были первые шаги по заключению соглашений против торговли с Англией, постепенно под ними подписалась значительная часть купечества. «Сыны свободы» и вся масса участников патриотического движения бдительно следили за соблюдением бойкота, и это привело к тому, что бойкот оказался эффективной мерой. Импорт английских товаров в северных и центральных колониях сократился за один год более чем в два с половиной раза. Если в 1768 г. Новая Англия ввезла британских товаров на 419 797 ф. ст., то в 1769 г. - только на 207 993 ф. ст. В НьюЙорке эти суммы составляли соответственно 482 930 и 74 918 ф. ст., в Пенсильвании - 432 107 и 199 916 ф. ст. Несколько иначе протекала кампания бойкота на юге. Наиболее эффективно контроль за торговлей британскими товарами осуществлялся в Чарльстоне, где импорт за год сократился с 365 до 202 тыс. ф. ст. Но в Виргинии, Мэриленде и Северной Каролине картина была иной. Там ввоз английских товаров в 1769 г. оставался примерно на том же уровне, что и в 1768 г. В Виргинии и Мэриленде он в 1770 г. даже существенно увеличился - с 488 до 717 тыс.
ф. ст. (Соman К. Industrial history of the United States. New York, 1923, p. 101; Jensen M. Op. cit., p. 355 - 357.).
М. Дженсен отмечает, что эффективный контроль за проведением в жизнь кампании бойкота оказался возможен только в больших городах, где имелась политическая организация, опиравшаяся на массовое движение (Jensen M. Op. cit., p. 357.). Это, конечно, так. Но к этому следует добавить, что в северных колониях, где было больше крупных городов, в значительной степени была развита и промышленность, позволявшая хотя бы в минимальных размерах удовлетворять местные нужды, в то время как на юге потребность во ввозе промышленных изделий была гораздо острее.
Из приведенных цифр видно, что даже колонии, наиболее последовательно проводившие кампанию бойкота, не могли полностью отказаться от ввоза английских товаров. Это объясняется, с одной стороны, тем, что имели место нарушения достигнутой договоренности или товар ввозился теми, кто не подписал соглашения, а с другой - тем, что ряд товаров (в разных колониях это было по-разному) был исключен из так называемого «черного списка». Поэтому, несмотря на то, что ввоз из Англии резко сократился, он все же не прекратился совсем и составил в 1769 г. довольно солидный объем - 1654 тыс. ф. ст. (по сравнению с 2378 тыс. ф. ст. в 1768 г.). Согласно данным Д. Хэрдера, в некоторых случаях условия бойкота сознательно нарушались по договоренности между богатыми купцами, чтобы полученную выручку использовать для различных мер по поддержанию экономического положения мелких собственников и бедных слоев населения. Именно они, а не купечество, несли основное бремя лишений, хотя и являлись самыми ревностными сторонниками бойкота. Филантропические жесты, о которых говорит Д. Хэрдер, имели вполне прозаическую цель - не допустить создания взрывоопасной обстановки, которая была чревата внутренними
беспорядками и выступлением масс против имущей верхушки (Hоеrdеr D. Op.
cit., p. 256.).
Кампания бойкота серьезно отозвалась на состоянии американской экономики, приведя к застою как торговли, так и ряда отраслей промышленности. Но она имела и другую сторону: отсутствие импортных изделий стимулировало развитие местного ремесла. Патриотические организации внимательно следили за тем, чтобы соглашение о бойкоте не нарушалось. Даже состоятельным слоям общества, привыкшим к потреблению товаров западноевропейского производства, а также к присылаемым из Европы предметам роскоши, пришлось отказаться от некоторых своих привычек. Купцы и студенты колледжей стали носить платье грубого американского сукна вместо одежды из тонких импортных
тканей (Miller J. С. Origins of the American revolution, p. 270 - 274. ). Некая модница из
нью-йоркской аристократии жаловалась в частном письме, что приходится подвергаться «чувствительным испытаниям..., отказываясь от очарования одежды и одеваясь в непривлекательную грубую материю (которую может носить только деревенская девушка) вместо богатой парчи и изящного атласа» (Rоbsоn E. Op. cit., p. 53 - 54.) . Жаловались на бойкот и британские купцы, которых развернувшаяся в Америке кампания больно ударила по карману. Бойкот английских товаров на этот раз проводился в значительно более широких масштабах, чем в период кампании против гербового сбора. Это вызвало не только озабоченность в английских торгово-промышленных кругах, но и откровенное озлобление. Поведение колоний расценивалось как открытый вызов. Писали о том, что бойкот ставит целью разорить британскую промышленность, превратить Англию в пустыню и что в этом смысле Америка стала более опасным для британской короны противником, чем ее традиционная соперница в международных делах Франция (Miller J. G.
Origins of the American revolution, p.276.).
Тревоги английских торгово-промышленных кругов возросли в связи с тем, что в колониях возникли мастерские и мануфактуры по производству товаров, ранее ввозившихся из Англии, а также по переработке колониального сырья, прежде вывозившегося в метрополию. Американский историк Д. Миллер отмечал, что «почти за десять лет до того, как американцы стали думать о политическом отделении от метрополии, в колониях получила широкое распространение идея экономической независимости». «Акты Тауншенда, - писал он, - способствовали росту настроения в пользу самообеспечения... То была первая основанная на договоре (о бойкоте, - А. Ф.) попытка колонистов освободиться от пеленок, в которые они были завернуты британской колониальной политикой» (Мillеr J. С. Sam Adams, p. 193.) . По мнению С. Адамса, для Англии не было «ничего страшней», чем зрелище «колонистов, толпами направляющихся на предприятия, чтобы производить все, в чем они нуждались» (Ibid., p. 198.).
Для судеб американских колоний и развивавшегося там освободительного движения, однако, не менее важными были и политические последствия кампании бойкота британских товаров. Можно присоединиться к П. Майер, считающей, что создание ассоциаций для осуществления бойкота и подписание соответствующих соглашений несло в
себе определенную политическую тенденцию, связанную с уже начавшимся в колониях процессом формирования новой политической власти. Вероятно, преувеличением является вывод, что комитеты по осуществлению бойкота, будь то ассоциации, «Сыны свободы» или иные организации, «все более и более прибегали к действиям, которые обычно составляют привилегию суверенного государства» (Maiеr P. Op. cit, p. 135.) . Бесспорно, однако, что организации по наблюдению за бойкотом подвергали проверке накладные и прочие документы торговых фирм, выясняя и определяя осуществление последними принятых решений и применяя санкции против нарушителей. В Мэриленде были приняты меры по регулированию цен, чтобы пресечь спекуляцию. Заседания комитетов по наблюдению за осуществлением бойкота английских товаров в Массачусетсе, Мэриленде и Виргинии проходили так, будто это были на конституционной основе созданные органы власти. Положение и авторитет этих органов укреплялись по мере роста численности сторонников бойкота, а также в результате накопленного ими опыта. Естественно, что влияние комитетов проявилось не сразу, а постепенно.
По-настоящему их значение сказалось лишь к 1770 г., т. е. спустя более полутора лет после начала кампании бойкота. Представители королевской администрации в Массачусетсе жаловались на то, что комитет по наблюдению за проведением бойкота в Бостоне присвоил себе роль своего рода комитета по делам торговли, рассматривая ввоз британских товаров как контрабанду. Т. Хатчинсон отмечал, что, в то время как покупка голландского чая считалась «законной», продажа английского чая рассматривалась как «высшее преступление». Тех, кто нарушал соглашение о бойкоте, обвиняли в предательстве. Один из лидеров бостонских патриотов Б. Кент квалифицировал нарушения бойкота как «высшую измену против его величества народа». Действия нарушителей соглашения противоречили общим интересам и потому, по словам представителя виргинской организации К. Харнета, были «нарушением самых дорогих прав народа». Защищая действия бостонских патриотических организаций по применению санкции в отношении нарушителей бойкота, С. Адамс сравнивал их цели с целями законных органов власти. Он говорил, что во всех государствах интересы отдельных лиц подчинены общественной воле. Тот, кто не подчиняется воле своих сограждан, ставит себя вне общества. Хотя в Америке, отмечал С. Адамс, воля и интересы общества «не записаны в качестве законов», они существуют как таковые и должны осуществляться путем непосредственного действия (Ibid., p. 136 - 138.).
Эти рассуждения С. Адамса, выражавшего интересы радикально настроенных слоев американской буржуазии, недвусмысленно свидетельствовали о росте политического самосознания участников патриотического движения. Рост подобных настроений и практические меры бойкота английских товаров вызывали растущую тревогу в Лондоне. Британское правительство не надеялось, конечно, снискать себе расположение колонистов, провозглашая Акты Тауншенда, но оно не ожидало и такой резкой оппозиции. Вопрос о политике по отношению к колониям стал центральным среди забот английского кабинета. Регулярно
подогреваемое донесениями своих чиновников и агентов о настроениях колонистов и атмосфере, царящей в Америке, правительство Англии решило усмирить недовольных принятием репрессивных мер, использовав для этого войска и военно-морской флот.
Еще в 1765 г. британское правительство приняло так называемый Квартирный акт, согласно которому Англия решила держать в колониях постоянное войско. Первоначально войска были размещены главным образом на «границе», являясь как бы барьером между индейскими племенами и колонистами в целях предотвращения столкновений между ними. Однако численность войск, размещенных в крупных городах и населенных пунктах, была ничтожной: вокруг Нью-Йорка было расквартировано лишь около 100 человек, в Ол-бени - 50, в Чарльстоне -
20 (Shу J. Toward Lexington. The role of the British army in the coming of the American revolution
Prin ceton, 1975, p. 250 - 251.) . Постепенно дислокация британских войск, насчитывавших в общей сложности около 7 тыс. человек, изменилась. Еще при обсуждении Квартирного акта высказывалось мнение, что английские войска понадобятся не столько как заслон против индейцев, сколько в качестве силы, способной держать колонистов в «надлежащем подчинении» (Ibid., chap. II.) . По мере развития движения протеста эта точка зрения возобладала.
Вскоре после отмены гербового сбора лидеры патриотов выразили недовольство по поводу того, что Англия продолжает держать значительные коптингенты войск в колониях. Подразделения, которые находились на границе, стали перемещаться из западных районов на восточное побережье, ближе к большим городам - центрам антибританского движения, вблизи которых теперь расположились крупные части, насчитывавшие по нескольку сот человек. Перемещение войск вызвало протесты патриотов. Руководитель «Сынов свободы» в Род-Айленде С. Даунер резонно ставил вопрос, не собирается ли Англия доказать свое «доброе» отношение к колонистам путем увеличения числа своих войск и агентов, «размещая чиновников и солдат в каждом уголке страны?» (Maiеr P. Op. cit., p. 147. ). Аналогичным образом высказывался по этому поводу С. Адамс, считавший расквартирование английских войск в Нью-Йорке после отмены закона о гербовом сборе «во всех отношениях опасным» (С. Адамc - К.
Гедсдену, 11 декабря 1766г. - In: The writings of Samuel Adams, v. I, p. 108 - 111.).
Британское правительство придерживалось другого взгляда. Вместо того чтобы отозвать войска и успокоить недовольных, оно при первых признаках новых беспорядков в колониях решило привести в действие армию и флот, чтобы заставить смириться непокорных американцев. Но логика развития событий была такова, что каждый подобный шаг метрополии лишь усугублял трудности.
Еще в мае 1768 г. по просьбе губернатора Бернарда к бостонскому порту был прикреплен 50пушечный фрегат «Ромни» и две военные шхуны. Одновременно с этим было усилено патрулирование американских вод другими британскими военно-морскими судами. Это делалось для того, чтобы поддерживать действия нового таможенного ведомства в колониях и