Цзинь Вэньцин заглянул внутрь и увидел широкий двор с повозками. Впереди красовался центральный дом из трех комнат, по бокам было несколько флигелей. Убедившись, что гостиница довольно просторна, Цзинь приказал кучеру въезжать. Он еще не сошел с коляски, как вдруг услышал громкий голос своего старого слуги Цзинь Шэна, вступившего в перепалку с каким-то полным и белолицым юношей. За спиной юноши стоял человек лет сорока или пятидесяти, с коричневым лицом, жесткими, похожими на щетку усами, темными очками на носу и трубкой во рту. С виду он был похож на чиновника. Вокруг него толпились слуги.
— Откуда только берутся такие нахальные барчуки?! — кричал Цзинь Шэн.— Кто тебе покровительствует, что ты решаешься хватать невинных людей? Не разобрался, видно, что я служу господину Цзиню! Ну-ка, вяжи меня, если смелый!
Юноша затопал ногами.
— Ах ты наглая тварь! Будь ты хоть дворецким князя, я тебя все равно проучу! Ну-ка, свяжите эту черепаху, забывшую императорские законы!
Услышав этот приказ, здоровенные слуги, стоявшие сзади, оскалили зубы, словно тигры или волки, и начали засучивать рукава. Они были уже совсем г.отовы приступить к делу, но пожилой человек с коричневым лицом, стоявший поодаль, удержал их.
— Ты ничего не понимаешь,— сказал он Цзинь Шэну,— но я не виню тебя! Ты, наверное, впервые едешь в столицу и не успел еще хлебнуть горя. Тогда я открою тебе глаза: это сын заместителя министра налогов и начальника Палаты внешних сношений его превосходительства Чжуан Хуаньина. Сейчас он едет по приказу отца скупать заморские вещи для нашего живого Будды — старой императрицы Цыси. Господин Чжуан Хуаньин — друг самого императора, доверенное лицо императрицы. Одно его слово сильнее сотни бумаг. Ты не думай, что твой хозяин важная птица; даже если красный шарик на его шапке будет величиной с арбуз, господину Чжуану стоит только шевельнуть пальцем, чтобы он покатился с грохотом. Это уж я тебе гарантирую. Если ты хоть что-нибудь понял, советую тебе уходить подобру-поздорову!
Цзинь Вэньцин не выдержал и соскочил с повозки.
— Разве можно быть таким бесцеремонным?! — крикнул он Цзинь Шэну и, подойдя к юноше, почтитель-
266
но сложил перед ним руки.— Прошу вас, не принимайте близко к сердцу слова этого старого раба. Он, вероятно, пьян! Если вы первые приехали в эту гостиницу, смею ли я претендовать на уступки с вашей стороны?! К тому же вы, как я слышал, сын господина Чжуан Хуаньина, с которым я дружен уже несколько десятков лет. Я должен всячески опекать вас на чужбине, а не захватывать у вас комнаты, это было бы просто смешно!
Он повернулся и спросил стоявших рядом гостиничных слуг:
—А во флигеле есть свободные места? Если нет,
япоеду в другую гостиницу.
—Конечно есть! — поспешно отвечали слуги.— Восточный флигель свободен.
—Перенеси туда вещи и не безобразничай больше! — приказал Цзинь Вэньцин старому слуге.
По благообразному лицу Цзиня и его рассудительной речи юноша понял, что перед ним не обычный путешественник, поэтому он сразу же поклонился и изменил тон:
—Смею ли я спросить ваше высокое имя?
—Что вы! — усмехнулся Цзинь.— Мое презренное имя Цзинь Вэньцин.
Молодой человек покраснел.
— Ах, как это дурно с моей стороны! Если бы я знал, что вы — посланник Цзинь, я не решился бы вступить в перебранку с вашим слугой даже в том случае, если бы он был еще более резок со мной! К сожалению, он ни разу не произнес вашей благородной должности. Умоляю вас простить меня и пройти в комнату. Я с наслаждением уступлю вам главный дом!
Цзинь Вэньцин стал отказываться, но все-таки прошел в гостиную и с достоинством сел. Юноше пришлось занять менее почетное место, пожилой человек с коричневым лицом устроился рядом с ним.
—Кажется, ваше благородное имя Чжуан Нань? — спросил Цзинь Вэньцин.— Я часто слышал, как его произносил ваш отец.
—Совершенно верно,— отвечал юноша.
—Теперь позвольте полюбопытствовать: как вас зовут? — продолжал Цзинь, обращаясь к темнолицему.
Пожилой человек давно уже искал случая вставить словцо, но, видя, как осторожно Чжуан Нань обращается
сЦзинь Вэньцином, понял, что имеет дело с важной персоной, и не решился первым вступить в разговор.
267
Нечиновного зовут Юй Банли,— произнес он, почтительно поднимаясь со своего места.— Я уроженец провинции Шаньдун, направляюсь в столицу по рекомендации друзей. В Шанхае я встретился с господином Чжуаном, и мы решили путешествовать вместе.
Цзинь Вэньцин кивнул головой. Чжуан Нань снова принялся упрашивать его внести вещи в главный дом, но Цзинь ответил, что в этом нет необходимости.
Гостиная находилась как раз напротив двора; через открытые окна весь двор был виден как на ладони. Отказавшись от лучших комнат, Цзинь Взньцин следил за тем, как слуги перетаскивают вещи в восточный флигель. Коляска еще не была разгружена, когда за воротами раздался мелодичный звон колокольчика, и во двор быстрее ветра вбежал красивый вороной мул. На муле сидел высокий старик с красным лицом, седыми волосами, большими глазами, длинными бровями и белой как снег бородой. На голове у него была тростниковая шляпа, защищающая от солнца, а на ногах — простые зеленые сапоги. Об относительном богатстве незнакомца говорил лишь черный бархатный халат с широкой каймой, выглядывавший из-под обычной стеганой безрукавки. В одной руке старик держал маленький узелок, в другой — поводья. Подъехав к восточному флигелю, он сошел с мула и привязал его к дереву. Затем без дальних слов направился в комнаты, взял стул и, усевшись возле дверей, громко крикнул:
—Эй, слуга, накорми хорошенько моего мула. Если обидишь его, с тебя спрошу!
Слуга поспешно отправился исполнять приказание. Но не успел он отойти, как старик крикнул снова:
—А ну, вернись, вернись!
Тот покорно встал перед ним, вытянув руки по швам.
— Потом принеси кипятку, воды для мытья да не забудь заварить чаю!
Слуга постоял еще некоторое время и отошел лишь после того, как убедился, что старик больше ничего не собирается приказывать. Цзинь Шэн, который едва успел снять вещи с коляски, видел всю эту картину. Возмущенно подойдя к хозяину гостиницы, он вытаращил на него глаза.
—Ты ведь говорил, что восточный флигель свободен! Откуда взялся этот человек?
—Вы уж с господином извините меня,— заискивающе улыбаясь, промолвил хозяин.— Восточный флигель
всегда пустует до тех пор, пока не приедет господин Ван. Кто мог знать, что он сегодня появится?! Честное слово, будь это другой человек, мы бы его давно выгнали. А господин Ван — известный удалец Ван Второй, по прозвищу Большой меч. Живет он в столице на улице Баньби, и его не смеют обижать даже разбойники. Молю вас доложить об этом своему господину, а мы уж подумаем, как быть!
Цзинь Шэн в ярости затопал ногами.
— Я не знаю никаких Ванов: ни Вторых, ни Третьих! Мне нужны только комнаты.
Все ясно слышали этот разговор. Но не успел Цзинь Вэньцин раскрыть рта, как Чжуан Нань вышел на крыльцо и крикнул:
— Что вы шумите? Переносите вещи его превосходительства сюда, и дело с концом! — Он обратился к своим слугам, стоявшим возле ступенек: — Не ленитесь, помогите!
Слуги гурьбой ринулись к повозке и, не обращая внимания на Цзинь Шэна, в одно мгновение перетащили вещи в главный дом. Хозяин гостиницы, увидев, что жилище для гостя нашлось, поспешил избавиться от дальнейших объяснений и скрылся. Цзинь Шэн, недовольно ворча, принялся стелить постель на кане в восточной комнате, но Цзинь Вэньцин сделал вид, что ничего не замечает. Лишь когда все было устроено, он поднялся и сказал Чжуан Наню:
—Если вы окажете милость и не прогоните меня, мы проведем ночь по соседству!
—Ваше общество способно осчастливить меня на три перерождения! — воскликнул Чжуан.
—Что вы! — пробормотал Цзинь Вэньцин и, поклонившись, сказал: — В таком случае отправимся спать!
Двое молоденьких слуг подняли занавеску на дверях, и Цзинь Вэньцин вошел в восточную комнату. Уже стемнело. В комнате было черным-черно: даже собственных пальцев не различить. Цзинь Шэн достал из корзины подсвечник и хотел зажечь свет, но господин махнул ему рукой:
— Погоди!
Он откинул портьеру и вышел в гостиную. В соседней комнате было тихо. Занавеска на двери была опущена, за ней мерцал огонек свечи. Цзинь сделал несколько шагов вперед и прильнул к щелочке. Чжуан Нань и Юй Банли сидели, поджав ноги, на кане возле
269
низенького столика, на котором были грудой навалены драгоценности, золотые часы, замысловатые европейские безделушки и даже небольшой музыкальный ящик, инкрустированный бриллиантами. Освещенные двумя огромными красными свечами, они сверкали и переливались всеми цветами радуги. На самом краю стола лежал резной футляр из красного дерева, а рядом с ним — длинный сверток, обмотанный парчой с яшмовыми застежками. Чжуан Нань одну за другой показывал безделушки Юй Банли, а тот хохотал:
—Неужели все это пойдет в подарок императрице? Лицо Чжуан Наня сделалось серьезным.
—Не относитесь к этим вещам свысока! С их помощью мой отец надеется осуществить все свои патриотические стремления!
Юй Банли остолбенел.
— Не удивительно, что вы не понимаете,— продолжал Чжуан Нань.— Молодой государь много думает
ореформах, очень любит все западное, в том числе и эти побрякушки, но никто об этом не знает. Папаша выведал
оего слабости у своего побратима, главного евнуха Ляня. Каждый раз, когда отец идет во дворец на прием, он кладет в рукав одну-две таких штучки и, улучив благоприятный момент, подсовывает их государю. Так что, Банли, здесь не просто забава! Мой отец все надежды возлагает на эти игрушки: они должны почаще напоминать императору о необходимости реформ!
Юй Банли понимающе закивал головой. Взяв со стола свиток, он медленно развернул его и спросил:
— Значит, вы советуете мне подарить эту картину вашему отцу? Не слишком ли мало?
Чжуан Нань расхохотался:
— Да вы, оказывается, совсем не знаете моего папаши! Он всю жизнь учился, но ведь честным путем славы не добьешься. Вот он и злится из-за этого, а как встретит какого-нибудь сановника, который пришел к своему посту по прямой дорожке, сразу пытается его перещеголять. Сейчас Пань Цзунъинь собирает древнейшие винные кубки и жертвенные треножники; Гун Пин коллекционирует старинные ксилографы и монеты. Вот папаша и решил специализироваться на картинах Ван Хоя! * Начал он с того, что назвал свой кабинет «Сто картин Ван Хоя» *, желая показать, что не успокоится, пока не догонит до сотни. У него уже девяносто девять картин. Папаша заявил, что последняя, сотая, должна
270