Материал: Zapadnaya_Filosofia_20_Veka__A_F_Zotov_-_Yu_K_Melvil

Правда, та система педагогики, которую предложил Дьюи, после первых восторгов подверглась жесткой критике, но во всяком случае, задачу реформы педагогики и системы образо­вания он поставил.

С точки зрения Дьюи, реформа системы образования была только одним из средств или методов реконструкции, совер­шенствования общества, жизни, или в самом общем смысле социального опыта. Дьюи стремился наметить, разработать пути и способы такого совершенствования.

Но социальный опыт — это, ведь, только часть человеческого опыта, и вопрос поэтому приобретал у Дьюи более широкий характер: о способах реконструкции опыта вообще.

Дьюи считал, что в ряде сфер жизни уже имеются огромные впечатляющие успехи. Они достигнуты в области науки, техники и производства. Эти успехи обязаны широчайшему применению научного метода.

45

Таким образом, Дьюи как бы возвращается к проблеме ме­тода науки, поставленной еще Ч. Пирсом, но понимает этот опыт совсем по-другому.

Дьюи говорит, что применение научного метода в указанных областях дало блестящие результаты. Но в сфере морали, со­циальной жизни и политики этот метод, к сожалению, до сих пор применения не получил.

Может быть, это произошло потому, что в сфере науки и техники он применялся стихийно, недостаточно осознанно. А может быть, потому, что в области морали люди просто не знали, как его следует применять.

Возможно, исходя из подобных соображений, Дьюи задумал осуществить прежде всего логическую реконструкцию аспекта научного метода. Вспомним, что статьи Пирса «Закрепление верования», «Как сделать наши идеи ясными» были первыми двумя статьями из серии под общим названием «Иллюстрации к логике науки».

Соответственно, и первая работа Дьюи такого же типа, на­писанная вместе со статьями других его сотрудников, была помещена в сборник под общим названием «Опыты по логиче­ской теории» (1904). Другая книга Дьюи на эту тему носила название «Очерки по экспериментальной логике» (1916). И наконец, наиболее подробно его взгляды на эту проблему были изложены в обобщающей книге «Логика: теория исследования» (1938).

Краткое изложение его понимания логической теории име­ется в популярной книжке «Как мы мыслим?» — в русском переводе называется «Психология и педагогика мышления». Это название передает одну особенность концепции Дьюи, которая была отмечена при рассмотрении учения Пирса: это смешение логического аспекта познавательного процесса с его психоло­гическим аспектом. Оно составляет характерную черту прагма­тизма Пирса и особенно Дьюи.

Дьюи не имеет ни малейшего представления о действитель­ных логических проблемах и не занимается ими. Он просто присвоил термин «логика» для обозначения своего понимания процесса знания, т.е. вложил в это слово совершенно не свой­ственное ему содержание. Это типично для прагматизма.

46

Мы не должны забывать, что основная забота Дьюи состоит в том, чтобы помочь людям в постепенном осуществлении со­циальной реконструкции путем применения к общественной, в том числе моральной жизни, его прагматического инструмен­тального метода. Правда, он называет его научным методом или методом разума.

Дьюи постоянно подчеркивает эмпирический характер реко­мендуемого им метода. Поскольку этот же метод, с одной стороны, применяется сознательно и целенаправленно, а, с дру­гой стороны, ему приходится преодолевать всевозможные труд­ности и сопротивления того материала, с которым он имеет дело, он становится экспериментальным.

Восприняв в значительной мере идею плюралистической, неопределенной, меняющейся и в то же время пластичной, вселенной у Джемса, Дьюи переносит эти характеристики на опыт человека, имея в виду, как уже говорилось выше, челове­ческую жизнь. Опыт выступает, в представлении Дьюи, как недостоверный, часто опасный и полный превратностей. В нем нет чего-либо раз навсегда данного (а потому могущего стать достоверно известным). В нем нет ничего незыблемого, твердо­го, безусловного. Как у Джемса, у Дьюи опыт связан с риском.

Однако, утверждает Дьюи, человеку и, прежде всего, фило­софу всегда было свойственно именно стремление к устойчи­вости, незыблемости, абсолютной достоверности. «Поиск досто­верности» [так, кстати, называется одна из его книг(37)] был присущ людям с тех пор, как они начали философствовать. Первые философы в древней Греции были уже вовлечены в этот поиск.

Поиск решения этой проблемы привел к различию двух типов знания: «эпистеме», как подлинного знания, и «докса», как мнения людей, которые до подлинного знания подняться не способны.

Окончательное решение этой жгучей (хотя, по мнению Дьюи, мнимой) прблемы было найдено Платоном. Он увидел ее в введении мира особых сущностей — идей.

Окружающий нас реальный эмпирический мир изменчив, текуч, неустойчив. Но он и не истинен, представляет собой только видимость и есть удел мнения, складывающегося на основе чувственных восприятий. Напротив, мир идей вечен и

47

однозначен. Познание идей, и только их, является подлинно истинным, ибо оно абсолютно.

Если мир явлений, будучи чувственно данным, доступен каж­дому, то мир идей, будучи умопостигаемым, доступен только немногим. Открытие и познание его требует особых способно­стей проникать сквозь чувственный мир и умственным взором увидеть вечные идеи, слабым и неточным отблеском которых являются вещи эмпирического мира.

Таким образом, разделению мира на мир чувственных вещей и мир идей соответствует разделение познания на два типа: недостоверное — докса (мнение) и абсолютно достоверное — созерцание идей.

В свою очередь эти два вида познания, по Платону, оказы­ваются присущими двум типам людей. Чувственные вещи, как объекты низшего вида познания, доступны простым, необразо­ванным людям, занятым физическим трудом: ремесленникам, земледельцам, торговцам и рабам.

Идеи же, как объекты высшего вида познания, могут от­крыться только высшему типу людей, образованных, занятых духовной деятельностью, философам.

Отсюда Дьюи выводит важное следствие: поскольку рабы и простолюдины были заняты исключительно материальной дея­тельностью, физическим трудом, то и сама эта деятельность и труд, в котором она реализовалась, и то, с чем она имела дело, т.е. материальные вещи, — все это вызывало чувство пренеб­режения, а то и презрения.

Высшая же духовная деятельность, направленная на идеи, вызывала почтение и уважение, как занятие лучших и привиле­гированных.

Это социальное разделение на низшую материальную дея­тельность и высшую духовную и соответственное разделение занимавшихся ими людей и послужило, считает Дьюи, источни­ком разделения на два типа мировоззрения: материалистическое и идеалистическое.

Таким образом, по Дьюи, оба они возникли исторически в силу определенных социальных условий и их противопоставле­ние сохранялось также довольно долго, так как долго еще оставалось социальное разделение, как, скажем, в эпоху гос­подства феодалов.

48

Но это время, считает Дьюи, уже прошло, и в современном демократическом обществе нет почвы для противопоставления умственного и физического, или идеального и материального труда, или соответствующих видов деятельности. Отсюда сле­дует, что противоположность материализма и идеализма уста­рела и должна быть отброшена.

С подобными рассуждениями Дьюи, неоднократно воспро­изводимыми в ряде его работ, согласиться трудно, хотя указан­ная им противоположность видов деятельности в древнем мире действительно имела место и, возможно, оказала какое-то вли­яние на размежевание между сторонниками двух философских направлений.

Но само их возникновение и формирование связано с фак­тическим существованием двух рядов явлений и процессов в самом человеке, а тем самым и в мире, и невозможностью пока что свести их друг к другу. Раз имеются материальные и духов­ные явления, а роль вторых в жизни людей возрастает, то остается постоянная возможность при объяснении природы и мира исходить либо из материальных явлений и процессов, принимая их тем самым за первичные, либо из идеальных — с аналогичным результатом.

Надо иметь в виду также и то обстоятельство, что потреб­ность в гуманизации науки и техники, ставшая столь настоятель­ной в наше время во всем мире, создает дополнительные усло­вия для негативного отношения к материализму. Экологический кризис, в котором оказалось человечество, показал, к чему может привести понимание природы, как чего-то принципиально чуждого человеку, и рассмотрение ее только как предмета воздействия, эксплуатации и использования.Убеждение в без­духовности природы, ее принципиальной противоположности человеку, как духовному существу, позволяло сделать с нею все, что угодно. К чему это привело, хорошо известно.

Что касается нашей страны, то настоятельная, более того, даже абсолютная, потребность в возрождении нравственности и духовности народа создает благоприятные условия для воз­рождения и некоторого морального идеализма, на отсутствие которого еще совсем недавно горько жаловались некоторые поэты, писатели и педагоги.

49

Но вернемся к Дьюи. Рассуждения Дьюи о возникновении материализма и идеализма должны были, между прочим, пока­зать искусственный и даже случайный характер их противосто­яния. Дьюи решительно выступает против такого противостояния, как и против любых жестких границ между чем бы то ни было.

Он утверждает, что все грани и в природе, и в обществе, и в познании условны и не окончательны. Опыт не знает резких распадений на несовместимые и несопоставимые «сущности», так как в нем действует принцип непрерывности. Любое огра­ничение тех или иных идей в виде «материализма» или «идеа­лизма», по Дьюи, неправомерно.

Другой вывод из описанной им истории греческой филосо­фии — это тщетность попыток найти какие-либо вечные неиз­менные сущности и абсолютное знание о них.

Дьюи отказывается признать возможность абсолютного на­чала, абсолютной истины, какого-либо абсолюта вообще. По его мнению, все это выдумки таких философов, которых не устра­ивала необходимость постоянного поиска, постоянного экспе­риментирования и постепенного движения вперед. Они хотели получить все сразу в готовом и окончательном виде: и совер­шенное общество, и совершенное знание, и совершенную мо­раль, и окончательное высшее благо (Summum bonun).

Один из важных выводов, который Дьюи делает из приве­денных соображений, состоит в отрицании им неизменности человеческой природы. Он считает теорию неизменности «самой безнадежной и пессимистической, из всех возможных доктрин» (38,191). В случае ее справедливости всякое образование, в отличие от обучения, было бы безнадежной задачей, и любая попытка совершенствования общества была бы обречена на неудачу.

Другой пример отвержения Дьюи понятия абсолюта дает его отказ признать какую бы то ни было истину за окончатель­ную и неизменную. Он говорит, что «каждое предложение касательно истины в последнем счете является гипотетичным и временным, хотя значительное количество таких положений столь часто оказывалось безошибочным при проверке, что мы вправе применять их так, как если бы они были абсолютно верными. Но логически абсолютная истина представляет собой не поддающийся реализации идеал, во всяком случае идеал, не

50

реализуемый до того времени, пока не будут зарегистрированы . все факты, или, как формулирует Джемс, пока эти факты не будут «собраны в мешок» и пока не будет исключена возмож­ность дальнейших наблюдений и других данных опыта» (39.49—56).

Исходя из подобных предпосылок, Дьюи предпринимает по­пытку описать и объяснить процесс приобретения знания и его функционирования в ходе человеческого опыта. Иными словами, он претендует на описание метода науки.

Самая общая и основная задача науки и научного метода состоит, по Дьюи, в наилучшем приспособлении человека к среде, в обеспечении успешного человеческого действия.

Дьюи не отрицает возможности свойственного многим уче­ным стремления к бескорыстному знанию, то есть к знанию, не ставящему перед собой никакой непосредственной практиче­ской цели. Такое стремление, несомненно, имеет место, и Дьюи считает, что это очень хорошо, так как оно помогает развитию самих познавательных средств и способов.

Однако этот вид познавательной деятельности он считает вторичным, производным от основного его назначения — спо­собствовать приспособлению к среде, решению практических задач, обеспечивающих выживание, и более того, совершенст­вование, улучшения условий жизни, или в самой общей форме

— опыта.

Поскольку эта задача является, по Дьюи, определяющей, то понятно, что сам процесс познания и метод исследования дол­жны быть описаны именно в терминах такого приспособления и решения подобных задач.

Поэтому понятия, которые используются в процессе позна­ния и исследования, определяются Дьюи не как выражения каких-то общих существенных черт действительности, а как орудия, предназначенные для достижения тех или иных целей. То же относится к системам понятий или к теориям. Они имеют только инструментальное значение.

Соответственно эта концепция Дьюи, так понимающая и само исследование, и понятия, и теории, получила название инструментализма.

Теперь понятно, что именно, с этой принятой Дьюи точки зрения, следует понимать под истиной. Если теория или то суждение, которыми мы пользовались для осуществления на-

51

шего плана или цели, привели к успешному результату, то мы — как бы в благодарность им — будем называть их истинными, присвоим им такой хвалебный эпитет.

Таким образом, оказывается, что весь процесс познания вполне возможно описать совсем в других терминах, чем те, которые обычно применяются для этого.

Вспомним о том, что Джемс говорил о философии: она учит видеть альтернативы. Теперь перед нами реальная альтерна­тива: одно и то же явление получает совершенно разные интер­претации. Надо сказать, что определенный резон в прагматист-ском варианте есть. В нем акцент перенесен на практические результаты, в то время как в традиционном понимании акцент делается на чисто теоретических результатах.

Тем, кто воспитан в классической традиции, конечно, ближе традиционный взгляд, опирающийся на здравый смысл, хотя и он не свободен от трудностей.

Надо иметь в виду то, что прагматист будет считать истин­ными практически те же утверждения, что и не-прагматисты. В этом смысле никакой разницы между ними нет. Но интерпре­тация процесса познания и его результатов, то есть истины, будет весьма различной.

Это, кстати сказать, означает, что философия удовлетворяет не обычные житейские потребности людей, а какие-то более сложные духовные потребности. Они состоят в том, чтобы дать себе отчет в своих поступках, в привычных действиях людей, в том, чтобы лучше понять и истолковать и мир, и самого себя, чтобы уяснить их значение.

Очевидно, что слабость или ошибка прагматизма в том, что он недооценивает и принижает чисто теоретическую потреб­ность человеческого духа в самом познании как таковом, неза­висимо от его практического результата, потребность в истине как чистом знании, имеющем еще и нравственную ценность, в том, что на Руси зовется правдой.

Видимо, Истину в этом понимании имел в виду Понтий Пилат, задавая свой знаменитый вопрос: «что есть истина?»

Предыдущее изложение имело делр только с самым общим смыслом инструменталистского понимания познавательной дея­тельности, или процесса исследования. Однако Дьюи дает го­раздо более детальное его описание.

52

Прежде всего, Дьюи указывает на те обстоятельства, в ко­торых возникает потребность в познании или исследовании. И здесь он явно вспоминает Пирса и его идеи на сей счет.

Согласно Пирсу, мышление принимается за работу прежде всего в случае возникновения актуального сомнения, препятст­вующего нормальному действию. Тогда начинается поиск спо­соба восстановить верование или веру, которая есть не что иное, как готовность или привычка действовать.

Эту идею Пирса Дьюи воспринял, но придал ей несколько иной характер. Согласно Дьюи, общая цель познания, науки — улучшение, совершенствование опыта, или, если сказать по-дру­гому, то это лучшее, более благоприятное приспособление к сложившимся обстоятельствам.

Но выражение «приспособление к среде или окружению» имеет слишком общий характер, так же, как и «совершенство­вание опыта». В действительности обстоятельства, в которых приходится действовать человеку, это всегда конкретные об­стоятельства, ставящие перед ним некоторую конкретную цель, конкретную задачу, которую ему предстоит решить.

Эта задача или проблема может быть какой угодно. Важно только, что человек находится в такой ситуации, когда ему необходимо решить какую-то проблему. Дьюи называет такую ситуацию проблематической.

Примером такой ситуации может быть ситуация человека, неожиданно оказавшегося на развилке дорог и не знающего, куда идти.

Эта ситуация настолько характерна, что Дьюи иногда назы­вает проблематическую ситуацию «развилочной». Он характе­ризует ее также как неопределенную, нерешенную, то есть в соответствии с тем психическим состоянием человека, в кото­ром он в данном случае оказался.

Понятно, что такая ситуация является предельно общей. Это может быть затруднение генерала при выборе стратегического плана, затруднение молодого человека при выборе себе невесты из двух претенденток; это может быть затруднение ученого, встретившегося с какой-то трудной теоретической проблемой и т. д. и т. п.

Характерно для такой ситуации именно ощущение или пере­живание затруднения перед возникшей проблемой. И, конечно,

53

способ решения проблемы в общем виде будет носить предельно общий и формальный характер. В этом смысле постановка вопроса у Дьюи достаточно бессодержательна. Но в некоторых конкретных случаях, которые он имеет в виду, она получает конкретный смысл.

Прежде всего, общий способ решения проблемы приспособ­лен к моральным и социальным ситуациям, откуда Дьюи экс­траполирует его на все остальные возможные ситуации.

Итак, какова же процедура решения проблематической си­туации? Наиболее систематически она описана в книге «Как мы мыслим?» . Она включает 5 этапов:

1.Ощущение затруднения, неприятное и тревожное. Здесь прежде всего необходимо выяснить его источник и для самого себя осознать проблему, ответить на вопрос: в чем именно она состоит.

2. Когда трудность установлена, проблема сформулирована, то неопределенная ситуация превращается в собственно про­блематическую. Иногда первый и второй этап сливаются вместе. Это бывает в тех случаях, когда с самого начала ясно, в чем состоит проблема.

Естественно, что понимание проблематической ситуации включает как осознание трудности, так и понимание той цели, к которой мы стремимся.

3. На этом этапе происходит выдвижение гипотезы, которая должна решить проблему, окончательно устранить трудность, достигнуть определенности.

Этот этап требует работы понятийного мышления, формиро­вания — если нужно — определенных идей, содержащих пред­видимые последствия необходимых умственных операций, или действий, направленных на решение проблемы.

4. Четвертый этап состоит в критическом рассмотрении вы­двинутой гипотезы в теоретическом прослеживании ее следст­вий и их оценке.

5. Этот этап состоит уже не в чисто теоретической проверке гипотезы, а в ее экспериментальной проверке, в выяснении того, как она фактически работает, и что с ее помощью может быть достигнуто.

1 В русском переводе она называется: Дьюи Д. Психология и педаго­гика мышления.. М.,(без года).

54

Обращает на себя внимание и имеет особое значение для Дьюи чрезвычайная конкретность всего того материала, кото­рый имеет место на каждом этапе.

Описанная процедура преобразования проблематической, не­определенной ситуации в ситуацию решенную рассматривается Дьюи как функционирование и использование подлинно науч­ного метода исследования, того метода, которого, по его мне­нию, так недоставало в наше время для решения социальных проблем вообще, моральных в особенности.

Из описания указанных Дьюи ситуаций становится ясно, что его метод, хотя и рекомендуется Дьюи в качестве всеобщего, все же приспособлен специально к решению социально-этиче­ских проблем.

Недаром в 1946 году, в новом введении к книге «Реконст­рукции в философии», Дьюи писал: «Из позиции, занятой здесь, реконструкция не может быть ничем меньшим, как работа по развитию, формированию или созданию интеллектуального ин­струментария, который будет прогрессивно направлять иссле­дование на глубоко и всеохватывающе человеческие, то есть моральные факты современной сцены и ситуации»(4О, XXVII).

Тем не менее, этот метод с самого начала предлагался Дьюи в качестве универсального, и поэтому мы должны оценить его в качестве такового.

1. Важнейшей чертой метода науки Дьюи считает его спо­собность к самоисправлению. Он говорит, что предлагаемый им метод «есть метод познавания, являющийся самокорректирую­щимся в процессе его применения, метод, который учится как на ошибках, так и на удачах. Сердцевина метода — это тожде­ство исследования с открытием» (4О,XXIX—XXX).

Признание метода науки самокорректирующимся есть, по­жалуй, самое важное в его понимании Дьюи. Он подчеркивает, что «самое страшное для исследователя — это считать его вывод окончательным» (4 О .XVI).

С этим замечанием Дьюи вполне можно согласиться. Наука, которая не способна или не хочет исправлять свои положения в соответствии с новыми даннными, которая не может крити­чески отнестись к своим утверждениям, которая вступает в явное противоречие с массой новых фактов, которая цепляется за старые положения, это уже не наука, а догма.