Материал: Zapadnaya_Filosofia_20_Veka__A_F_Zotov_-_Yu_K_Melvil

В первом случае, в конце концов, достаточно проследить тенденцию, которая обнаруживается почти наглядно, при «уп-

192

рощении» реального объекта; здесь реальный объект, так ска­зать, сам незаметно переходит в идеализированный случай.

В динамике приходится ввести качественно новый момент абстракции, на который справедливо указывал и Мейерсон, предварительно превратить «процесс» в «состояние», а уже затем работать с полученной абстракцией по рецептам статики. В статистической же механике необходим по меньшей мере еще один предварительный этап образования ее идеализации: в «состояние» своего рода нужно превратить теперь не изменение объекта, а изменение набора состояний системы объектов, или изменение вероятности состояния. Эта абстракция более сложна, она имеет позади себя больше ступеней рациональной обработки непосредственно эмпирического материала, и, веро­ятно, именно в силу этой причины здесь более ощутимо «дав­ление» реальности, выступающей в качестве внешней силы в отношении мышления. Мышление теоретика, в ходе историче­ского возникновения такого типа абстракций, в термодинамике чувствует себя вынужденным осуществлять этот многоступенча­тый процесс, оно не может остановиться на привычных, менее сложных абстракциях, ибо новый предмет исследования ока­зался не по мерке этих абстракций. Однако такое ощущение внешнего принуждения — исторически преходящий феномен. Простейшие абстракции статики также были бы непривычны первобытному человеку. Абстракции динамики требовали еще большей подготовки в практике теоретического мышления (вспомним историю формирования понятия инерциального дви­жения). Но постепенно с ними свыкались и буквально начинали видеть мир через такие абстракции. Наше столетие свыклось и с абстракциями третьей ступени. Мы видели, что уже Гиббс рассматривал их не как результат принуждения со стороны «опыта», а как конструкции чистой математики. Общим местом в работах по физике нашего времени стало положение о ста­тистическом характере действительности, причем в разнообраз­ных статистиках, которые применяются в теоретической физи­ке, нередко очень непросто увидеть их реальный прообраз: их «первоистоком» стало математическое мышление.

Картина, которую мы здесь в общих чертах обрисовали для Мейерсона, однако, «закрыта». Отношение «сознание — реаль­ность» представлено у него, подобно тому, как это делал и его

193

учитель А.Бергсон, как вечное противостояние жесткой конст­рукции и текучего содержания, которое эта жесткая конструк­ция имеет целью схватить.

«...Между нашим разумом и природой, или, что сводится к тому же, ощущением, — читаем мы в «Тождественности и действительности», — существует непримиримое противоречие,

— противоречие полагаемого разумом тождества и требуемого ощущением многообразия» (18, 316).

Все содержание естественных наук должно рассматриваться в связи с этим как бесконечный ряд «компромиссов», заключа­емых в ходе исторического развертывания этого конфликта. Именно в силу такого понимания механики научного познания Мейерсон не мог не прийти к выводу об «иррациональности» теоретических конструкций науки. И здесь мы имеем в виду прежде всего не то «иррациональное», которое существует во всякой частной теории и наличие которого признает любой исследователь — исходные положения теории, невыводимые средствами этой теории и необъяснимые в ее рамках. Если рациональность определить как «выводимость средставами тео­рии», то ограниченность (в исторически-определенных рамках) рационального в теоретической конструкции очевидна, и мы о ней уже говорили. Однако Мейерсон утверждает нечто большее

— что структура научного знания становится все более логиче­ски противоречивой, и в этом смысле все более иррациональной. «Нельзя сказать, что наука беспрерывно стремится свести все к механизму, если под последним выражением понимать логиче­скую, связную, свободную от противоречий гипотезу. Наука не приходит к окончательным результатам, и так как все механиче­ские гипотезы, которые она образует, внутренне противоречивы, т.е. абсурдны по существу, то она всегда бесконечно далека от того логического понимания, к которому она очевидно стремится». Таким образом, «корень» иррациональности, присущей, по Мейерсону, науке столь же органично, как и стремление объ­яснять, необходимо искать отнюдь не в том, что сложность мира в конце концов несоизмерима с возможностями ограниченного человеческого разума и человеческой памяти. Иррационализм Мейерсона отнюдь не совпадает с агностицизмом, который в той или иной мере свойственен немалому числу серьезных естествоиспытателей. Чериь иррациональности, по Мейерсону,

194

точит самое сердце любой частной теории, поскольку ее стрем­ление провести возможно более полное отождествление в об­ласти своего объекта имеет тенденцию полностью элиминиро­вать конкретное содержание знания, которое составляет инфор­мация о разнообразии эмпирических фактов или реальных объ­ектах. Будучи доведенной до логического конца, объясняющая теория становится самоубийцей.

«...Переходя от теории к теории, от отождествления к отож­дествлению, мы совершенно уничтожили реальный мир. Сначала мы объяснили, т.е. отвергли, изменение, отождествив предше­ствующее с последующим — и ход мира был приостановлен. У нас осталось пространство, наполненное телами. Мы образовали тела из пространства, свели тела к пространству — и тела в свою очередь исчезли. Это пустота, «ничто», как говорил Мак­свелл, небытие... Время и пространство растворились. Время, течение которого больше не влечет за собой изменения, нераз­личимо, не существует; и пространство, лишенное тел, уже ничем не отмеченное, также исчезает.

Иначе не могло быть. Мы искали причину реального мира, но мы делали это с помощью принципа тождества. Следователь­но, конечный источник всякой реальности должен быть вечно тождественен самому себе, должен иметь неразличимые части.

...Но есть ли это окончательный результат науки? И остается ли нам, подобно саисскому жрецу, лишь сожалеть о том, что мы дерзкой рукой сорвали покрывало с истины? ...Но на самом деле это не так. Механизм не есть плод науки; он родился вместе с ней. Уже на заре науки мы находим его готовым, включающим в себя и крайний член — единство материи. ...Механизм не имеет своим источником опыт; его корни кро­ются там, где заложено основание самой науки, в тех начальных метафизических понятиях, которые обусловливают все наше знание.

...Механизм и его конечный плод, сведение реальности к небытию, образует составную часть науки: и это потому, что наука на самом деле не может вполне освободиться от влады­чества принципа тождества, который является основной формой нашей мысли. Но, далекая от того, чтобы пассивно подчиняться велениям принципа, она... оказывает ему сильное противодей­ствие» (18, 270—272).

195

Вот где корень иррациональности всякой содержательной теории! Непротиворечивыми могли бы быть только «пустые» схемы — но они в конце концов раскрываются как обширные тавтологии. Содержательные теории нетавтологичны. Но нетав-тологичность раскрывается как противоречивость, т.е. как ир­рациональность.

Казалось бы, здесь естественно констатировать, что концеп­ция Мейерсона смыкается с иррационалистскими течениями, и что здесь ему довлеет его бергсонианская школа. Сам Мейер-сон, действительно, склонен делать заключение, как мы видели, о том, что развитие науки ведет ко все большим неприятностям в теоретическом мышлении. И такой вывод естественен при абстрактно-теоретической постановке вопроса о роли теорети­ческого мышления, которая свойственна Мейерсону. Но в рас­суждении Мейерсона можно увидеть также очень интересный и плодотворный следующий ход:

Если в качестве фундаментального принципа научного знания рассматривать не стремление к отождествлению само по себе, а наиболее адекватное познание мира, определенное задачами предвидения и целенаправленного преобразования объекта, то абстрактная «абсолютная рациональность» теоретической кон­струкции перестанет быть самоубийственной конечной целью, тенденцией науки, и рациональность, определенная как выво­димость средствами теории, окажется низведенной на роль средства, которое ученый использует только в той мере, в какой оно помогает получать предсказывающие выводы теории. В таком случае естественная наука, «по определению», не может ограничиться попытками свести (т.е. редуцировать) одно состо­яние некоторого объекта к другому, ликвидировав или игнори­руя их различие. Внимание ученого как раз будет фиксировано на различии, которое должно получить как результат; предска­зание и есть ничто иное, как предваряющая реконструкция различия между состояниями изучаемого объекта средствами, находящимися в распоряжении теоретика. Только ретроспек­тивно анализируемая наука редуцирует одно состояние к дру­гому, пользуясь причинноподобной схемой. Ее подлинная, со­кровенная, практическая цель — не «редукция», а «продукция»! «Объясняющая» мир наука возникла и существует только пото­му, что объяснения, которыми пользуется она, есть одна сторона медали, другой стороной которой оказывается предсказание.

196

Мейерсон этой стороны либо не замечает, либо не придает ей должного значения. Поэтому-то и выступила на передний план «редукция», «сведение», «объяснение», «элиминация различий», и конкретная содержательность теории оказалась помехой, чем-то подлежащим «устранению», какового, однако, конкретная теория достигнуть не может, поскольку испытывает «воздейст­вие реальности». Повернем медаль познания главной стороной, обратим внимание на практическую цель научного знания — и ситуация предстанет совершенно в ином свете, который не дает никаких оснований для пессимизма мейерсоновского типа. Прежде всего, четко проявится различие формальной и содер­жательной сторон знания в том плане, что фундаментом ока­жется уже сторона содержательная: ученому нужно, в конце концов, предсказывать конкретные, эмпирические явления, пла­нировать конкретные эксперименты, разрабатывать конкретные рецепты фабрикации конкретных реальностей. Схема теорети­ческого предсказания (которая оказывается, с точки зрения теории отражения, естественно, и схемой объяснения явлений!) в конце концов может быть оправдана как хорошее средство достижения этой практической цели. Отсюда следует, что по­пытка «устранить» конкретное содержание из науки равносиль­на стремлению вообще ликвидировать естествознание. Границы и тенденции развития рациональных теоретических конструкций определены поэтому прежде всего «извне»: эти конструкции призваны по возможности полно учесть основные характери­стики реального эмпирического объекта, точнее, класса подо­бных объектов, с которыми человек имеет дело практически. Поэтому-то теоретик стремится не просто к «экономии мысли», при построении теории он решает задачу на «минимакс» — достигнуть минимумом теоретических средств максимального содержательного результата. Реальность отнюдь не «вмешива­ется» в мышление теоретика как досадная помеха — ее, по возможности, совершенная реконструкция в целях планирова­ния преобразующей деятельности социального субъекта состав­ляет цель ученого. Именно поэтому и существует сильное стрем­ление попытаться «редуцировать» науку к абсолютно-полному эмпирическому описанию. Некогда стремление это даже пре­вращалось в программу. Однако, практически такая программа бесплодна, и не только потому, что бесконечное разнообразие

197

эмпирической реальности не позволяет надеяться на ее полное отображение, но и — прежде всего — потому, что не все связи бытия равно существенны; наряду с необходимыми есть связи случайные, всеобщая необходимость процесса дополняется слу­чайными «индивидуализирующими» моментами, проявляется в таких моментах, существует лишь в случайном, вообще говоря, «индивидуальном наполнении» событий. Как говорят французы, для того, чтобы приготовить рагу из зайца, нужно, как минимум, иметь кошку. Наличия общих правил приготовления заячьего рагу недостаточно во всяком случае: они включаются в работу лишь тогда, когда случай, судьба или субъект «подставили» эмпирический материал, в котором может осуществиться про­цесс. Такие подстановки, вообще говоря, индивидуальны, и потому сами по себе не представляют интереса для науки. Как правильно отметил Б.Рассел, тот факт, что Иоанн Безземельный прошел здесь, само по себе ученого и особенно ученого-есте­ствоиспытателя, не интересует, поскольку эта личность в этом месте и при этих же обстоятельствах, конечно же, больше не пройдет. Предсказывать ход и будущее конкретного события возможно лишь в той мере, в какой оно подчинено закономер­ности, т.е. оказывается, так сказать, представителем класса событий. Лишь в той степени, в какой событие представляется «типовым», оно «проходит по ведомству» научного знания, ко­торое поставляет схемы предсказания индивидуальных явлений. Применение этих схем, наполнение их индивидуальным, вообще говоря, случайным по отношению к ним содержанием — дело непосредственной практики наблюдения или деятельности. Именно здесь проходит разграничительная черта между общими схемами мышления, которые фиксируют общие повторяющиеся характеристики практической деятельности, и их «сиюминутны­ми» применениями, в которых схемы эти сочетаются, коорди­нируются, субординируются, конкретизируются, переводятся в данный индивидуальный процесс. Самая наиконкретнейшая те­оретическая конструкция, в которой поставлена задача рекон­струировать некий объект, делает это, создавая идеализирован­ную модель, т.е. вычленяя лишь более или менее стабильные и важные связи той системы, которую представляет собой данный объект, и, соответственно, не может не идеализировать также и его «окружение». В этом отношении не столь уж велики

198

различия, которые существуют, скажем, между механикой ма­териальной точки и «прикладной» баллистикой, хотя последняя и учитывает такие факторы, которые исключены из внимания первой: и та, и другая предлагают схемы решений. Социальная природа научного знания исключает его претензии на большее столь решительно, что приходит к заключению о «вторичности» и во всяком случае меньшей фундаментальности индивидуаль­ного по сравнению с «законом», общим: индивидуальное есть форма проявления всеобщего... Действительно, в грубом прибли­жении наука есть концентрат коллективного опыта человечест­ва, предназначенный для общего пользования, и к тому же каждый раз в таких индивидуальных ситуациях, которые отнюдь не тождественны с теми, результаты которых концентрирова­лись в научных формулировках. Поэтому-то, при всей иерархи-зации научного знания по степени его фундаментальности, в этом спектре вовсе не может быть представлен собственно индивидуальный момент. В этом смысле наука и является «без­личной» с самого момента своего возникновения. Но вместе с тем, как бы это ни казалось парадоксальным, только благодаря такой «обезличенности» она и может быть орудием каждого в его индивидуальной практической деятельности. Это живой па­радокс, он существует лишь постольку, поскольку в жизни индивидуальное, единичное слито со всеобщим. Конечно, наука — это сконцентрированное всеобщее, полученное путем элими­нации индивидуального. На обстоятельство это не раз указывали философы самых различных направлений, справедливо усмат­ривая в этом серьезную проблему. Но всякая модель, в той мере, в какой она рассматривается именно как модель (идеаль­ная или материальная, динамическая или статичная, математиче­ская или чувственно-наглядная — безразлично), относится наи­более важной своей стороной к идеальному миру знания, к теоретическому, который непозволительно смешивать с реаль­ным, разумеется, в рамках исследования познавательного отно­шения. Такого рода позиции, по существу, придерживается и Мейерсон, когда он пишет, что «сущность, созданная теорией, не может быть рассматриваема как вещь-в-себе» (18, 447). Хотя в конечном счете, и источником и материей мира науки является реальность, мир научного знания остается специфичным, и спе­цифика его немедленно проявляется, как только мы начинаем

199

исследовать роль этого «мира» в деятельности субъекта: он поставляет модели этой деятельности, и потому воплощает как раз всеообщее. Пусть в его конкретных воплощениях всеобщее это также обладает чертами индивидуальности (поскольку лю­бой научный объект есть вместе с тем и объект реального мира: написанная формула есть реальный объект, перфорированная лента — другой реальный объект, обладающий другими харак­теристиками и т.п.) — это справедливо лишь постольку, посколь­ку мы рассматриваем «материю», которая является носителем научного знания. По своей специфичной функции научная мо­дель, как бы она ни была воплощена, в каком бы материале не существовала — есть «голое» всеобщее, и с единичностью ситуации ее связывает не материал, в котором она «записана», а практическая деятельность. Но это вместе с тем означает, что всеобщее науки не есть само всеобщее мира, освобожден­ное от единичностей. Наука со всеми ее компонентами есть человеческий продукт, и ее «всеобщее» — тоже человеческий продукт, хотя и не безусловный. К ощущению этой «небезус­ловности», определенности, через практику, схем научного мышления, подходит Мейерсон. Мы видели это на примере анализа важнейших категорий естествознания. Это же не труд­но ощутить в его трактовке связи, которую он усматривает между научным и обыденным мышлением.

Примечательно, что, отвергнув право «здравого смысла» пре­тендовать на статус непосредственного выражения действитель­ности (на том основании, что здесь можно обнаружить те же мыслительные схемы, которые присущи научному мышлению), Мейерсон полагает, что именно научное мышление больше со­ответствует этой действительности.

«Будучи бесконечно совершеннее здравого смысла, еще больше, чем он, соответствуя причинному постулату, механизм также больше совпадает с действительностью и потому спосо­бен открыть нам гораздо больше отношений» (18, 394). Это очень важное утверждение: именно теоретическое научное мышление открывает надежные пути к постижению бытия. Под­черкивая связь теорий с экспериментом и наблюдением, акцен­тируя внимание как раз на зависимости эксперимента и наблю­дения от теоретического мышления, Мейерсон решительно от­вергает идеалистическую трактовку этого факта. Правда, его

200

аргументы против идеализма нельзя квалифицировать как самые сильные: он полагает, что представление о теории как только совокупности терминов, «просто обозначающих группу явле­ний», противоречит «непосредственному чутью физика», что вера в реальность электрического тока аналогична вере физика в реальность его лаборатории и его жены (18, 398—399), и потому-то он не может рассматривать содержание понятия «электрический ток» как «постоянную возможность ощущений».

«Даже затронутый философскими сомнениями ученый, — пишет Мейерсон, — работая в своей лаборатории над электри­ческим током, верит в него, как в самого себя» (18, 399).

Выступая в этих, и подобных им, высказываниях как против­ник позитивизма, Мейерсон ограничивается тем, что реконст­руирует, так сказать, психологически-гносеологическую пози­цию физика, не оценивая ее справедливости, он считает только, что позитивисты искаженно представляют эту позицию.

Эта вера приводит физиков к своеобразной «объективиза­ции», или, как пишет Мейерсон, «материализации» предмета верования:

«Физики всегда так верили в существование тока, так видели его, что в конце концов «"материализовали" его, подобно тому, как спиритический медиум воображает, что он материализовал свою мысль. Сомневающемуся в том, действительно ли элект­рический ток — реальный объект, остается только обратиться к современным теориям; ток здесь действительно представляет собой поток электронов. Что же касается этих последних, то они, несомненно, представляются реальными, ибо они именно создают материю, являясь, следовательно, источником всякой реальности» (18, 399—400).

Говоря в общем плане, Мейерсон защищает здесь ту мысль, что во всех случаях, когда мы говорим о реальности, мы все же имеем дело не с объектами «самими по себе», и даже не с ощущениями «самими по себе» («чистым опытом» Э.Маха): наши научные реальности (электрический ток, электрон, атом научных теорий), так же, как и наши «реальности» повседневные, так сказать, неизбежно «теоретичны». Объекты «здравого смысла», вроде наших представлений дома, палки, лаборатории есть итог отождествления меняющихся, чувственных данных, отождеств­ления, за которым стоит принцип закономерности и причинно-

201

ста; так же точно, как объекты, о которых рассуждает ученый, есть теоретические конструкты, а отнюдь не те реальности, по поводу которых конструкты эти созданы. Вместе с тем это разграничение, принципиально важное с точки зрения гносео­логии, вовсе таковым не является для той формы научного рационализма, одним из основоположников которой был Э. Мейерсон. Поэтому в его словаре используются такие тер­мины, как «научные реальности» или «реальности здравого смысла», в которых едва ли ощутима теоретико-познавательная оппозиция «объективной реальности» и ее мысленного образа. Даже рассуждения относительно «совпадения с действительно­стью» научных представлений, нередко встречающиеся на стра­ницах работ Мейерсона, вряд ли можно понимать в том смысле, что речь идет только о соответствии изображения и его объекта. Научный рационализм Мейерсона — это не философский ма­териализм! Это — другая теоретическая система, обладающая иной логикой развертывания и ставящая, в качестве основных, иные вопросы, чем «теоретико-познавательная» философия, для которой основной вопрос философии есть вопрос об отношении сознания и бытия, о познаваемости мира. Хотя связь с таким способом философствования в трудах Мейерсона еще очень и очень сильна.

Отметив, что причинная гипотеза «представляет собой нечто большее, чем леса, предназначенные исчезнуть, когда здание уже выстроено», что они «имеют самостоятельную ценность и, несомненно, соответствуют чему-то очень глубокому и сущест­венному в самой природе» (17, 415), Мейерсон склонен счи­тать, что «правильный путь был указан Кантом: да, между нашим разумом и действительностью существует соответствие, но это соответствие частично, так как в конечном счете мы наталкива­емся на противоречия, которые мы называем антиномиями. Дей­ствительность постигается частично...» (18, 422).

Если мы припомним рассмотренный несколько ранее меха­низм теоретического противоречия в представлении Мейерсона и его трактовку «иррационального», то станет очевидным, что тезис о «принципиальных границах», которые поставлены разу­му, здесь означают ни что иное, как вывод о невозможности чисто рационалистски, так сказать, по Декарту, «вывести» пол­ную картину объективной реальности, вовсе не обращаясь к