Материал: Zapadnaya_Filosofia_20_Veka__A_F_Zotov_-_Yu_K_Melvil

153

мира (Декарт, Боскович). Но необходимо иметь в виду, что «пространство», о котором во всех случаях «геометризации» физики шла речь, на деле вовсе не было тем пространством, в котором мы живем! Если это не было очевидным во времена Декарта, то в наш век положение выяснилось. «Пространство» геометризированной физики — это элемент теоретического по­строения, и число его изменений не случайно может колебаться от 1 до бесконечности (N-мерное фазовое пространство Гиббса или гильбертово пространство в квантовой теории). И лишь после превращения реального объекта в абстрактный и реаль­ного пространства в пространство математической конструкции открывается возможность «замещения» субстанциональных ха­рактеристик теории изменяющимся пространством — путь ге-ометризации физики в смысле А. Эйнштейна. Но в таком случае устраняются также вещество, масса и сила, которые Мейерсон считает существенными компонентами любой «объясняющей» теории! Вот отрывок из статьи А. Эйнштейна «О методе теоре­тической физики» (1933 г.):

«Я убежден, что посредством чисто математических конст­рукций мы можем найти те понятия и закономерные связи между ними, которые дадут нам ключ к пониманию явлений природы. Опыт может подсказать нам соответствующие мате­матические понятия, но они ни в коем случае не могут быть выведены из него. Конечно, опыт остается единственным кри­терием пригодности математических конструкций физики. Но настоящее творческое начало присуще именно математике. По­этому я считаю в известной мере оправданной веру древних в то, что чистое мышление в состоянии постигнуть реальность.

Чтобы обосновать эту уверенность, я вынужден применить математические понятия. Физический мир представляется в виде четырехмерного континуума. Если я предполагаю в нем рима-нову метрику и спрашиваю, каковы простейшие законы, кото­рые могут удовлетворить такой метрике, я прихожу к реляти­вистской теории гравитации для пустого пространства. Если же в этом пространстве я предлагаю векторное поле или получен­ное из него антисимметричное тензорное поле и спрашиваю, каковы простейшие законы, которые могут удовлетворять тако­му полю, я прихожу к максвелловым уравнениям для вакуума.

154

У нас нет еще теории для тех частей пространства, в которых плотность электрического заряда не исчезает. Луи де Бройль предположил существование волнового поля, которое должно было объяснить известные квантовые свойства материи. Дирак нашел в спинорах полевые величины нового вида, простейшие уравнения которых позволили вывести общие свойства элект­ронов. Позже, в сотрудничестве с моим коллегой Вальтером Майером, я нашел, что эти спиноры образуют своеобразный вид поля, математически связанного с четырехмерной системой; мы назвали его «полувекторным». Простейшие уравнения, ко­торым такие полувекторы могут удовлетворять, дают нам ключ к пониманию того, почему существуют два вида элементарных частиц с различной тяжелой массой и равным, но противопо­ложным электрическим зарядом. Эти полувекторы являются простейшим после обычных векторов, математическими поле­выми образами, которые возможны в метрическом континууме четырех измерений, и это выглядит так, как если бы они есте­ственным образом описывали существенные свойства электри­ческих элементарных частиц.

Для нашего анализа существенно, что все эти образы и их закономерные связи могут быть получены в соответствии с принципом отыскания математически простейших понятий и связей между ними. Число математически возможных простых типов полей и простых уравнений, возможных между ними, ограничено; на этом основана надежда теоретиков на то, что они смогут понять реальность во всей ее глубине» (25, 4, 184—185).

Мейерсон затронул, говоря о механизме образования науч­ного знания, один из сложнейших вопросов метатеоретического знания — проблему преемственности в развитии научного зна­ния и бытия. Время, связывающее многообразие в целостность процесса, совсем не случайно было для многих философов, начиная с древности, величайшей тайной мироздания. Понятие времени, как правило, только обозначало процесс изменения, но не говорило о субстрате этого процесса. Мир «рассыпался» на мгновенные состояния (отсюда зеноновские апории), вопло­щавшие в себе покой. Констатируя, что в одну и ту же реку нельзя войти дважды, Гераклит открывал дорогу Кратилу, ут­верждавшему, что в одну реку нельзя войти и единожды, что

155

текучий характер бытия исключает даже саму возможность использования терминов, а человеку, пытающемуся схватить эту текучую действительность, остается только «показывать паль­цем». Разумеется, практическая наука не может удовлетворить­ся этим мыслительным тупиком, пытается нащупать в потоке явлений элементы «субстанциональной» преемственности. Про­блема единства мира (в аспекте единства субстанционального) является, по своей сути, и проблемой преемственности в изме­нениях. Первоэлементы и атомы древних, вряд ли в том можно сомневаться, порождены и поисками мышления теоретически представить преемственность в потоке меняющихся явлений; для этого изменчивое в явлениях приходится свести к простран­ственной рекомбинации неизменных сущностей. Нетрудно ви­деть, что полученная таким путем конструкция может быть представлена и как конструкция динамического единства миро явлений, поскольку их многообразие понимается как результат движения атомов или взаимодействия элементов, каковое дви­жение и фиксируется в формулировках научных законов.

Такой ход мысли Мейерсон расценивает как априорный, единственно естественный для мышления как такового, и потому теории, развивающиеся по этой схеме, по его мнению, есть продукт деятельности интеллекта.

Представляется, что это не единственно возможное решение, в том плане, что Мейерсон «закрывает глаза» на первоисточник проблемы соотношения изменчивости и преемственности в зна­нии, который он сам же мимоходом отметил. Ведь не только многообразие явлений, фиксируемое в потоке чувственных об­разов, есть «первичный феномен», не порождаемый сознанием, а данный ему. Таким же первичным феноменом оказывается и относительная (подчеркиваем — не абсолютная!) устойчивость определенных чувственно воспринимаемых объектов. Если го­ворить о логических основаниях предпочитать здесь относитель­ную устойчивость, то появляются такие основания post factum, после принятия в качестве базовой определенной концептуаль­ной конструкции. Не задумываясь над философскими вопроса­ми, мы не испытываем ни малейших затруднений, рассматривая «сегодняшний» стакан как тождественный со «вчерашним», и уверены, что в одну и ту же реку можно войти неоднократно. Кратиловский «мир» моментальных ситуаций — столь же «тео-

156

ретичная» конструкция, как и неподвижный «мир» элеатов. Конечно, мир, сохраняющий хотя бы существенные свои черты, вместе с тем отвечает практическому предназначению науки, и если бы Мейерсон ограничился этой констатацией, это вряд ли могло бы вызвать возражения.

Поиск сохраняющегося — тенденция науки, это бесспорно. Но какова природа сохраняющегося? Можно ли считать ее «субъективной»? Эта тенденция, как и сама наука, смогли воз­никнуть, лишь обладая «онтологическим оправданием». Тот факт, что в истории науки (и естествознания, u натурфилософии) тенденция эта нередко доминировала, что устойчивое, преемст­венность в развитии бытия часто предпочитались естествоиспы­тателями, еще не основание для того, чтобы приписывать стрем­ление отождествлять, так сказать, «чистому разуму» науки.

Более осторожное заключение, на наш взгляд, будет и более правильным: фиксируя внимание на сохраняющемся, на элемен­те преемственности, научное мышление нащупало те факторы действительности, которые обеспечивают возможность пред­сказания и практического действия по достижению определен­ных целей. Обратив теоретическое отображение этих моментов в «методологический ключ», естествоиспытатели и философы создавали также и конструкции, отдававшие этому моменту абсолютный приоритет. В условиях господства панлогизма и их созерцательной гносеологии такая практика теоретического мышления и находит воплощение в натурфилософских концеп­циях атомистов древности или, к примеру, в геометрическом космосе Р. Декарта.

XIX и в особенности XX век принесли с собой более широ­кую, «синтетичную» концепцию картины мира, построенную на «принципах запрета». В отличие от прошлых, она органично включает в себя случайность, формулируя закономерности в модусе отрицания: природа может вести себя как угодно внутри определенных рамок, поставленных принципами запрета. Впро­чем, первый из этих принципов — закон сохранения энергии и следующий — второй закон термодинамики, Мейерсон анали­зирует специально, и к этому анализу мы в свое время обра­тимся. Здесь же отметим, что французский методолог не усмот­рел важного сходства, которое существует между законами сохранения и началами термодинамики, увидев в первых про-

157

явление отождествляющих стремлении разума, а во вторых — воздействие реальности, противящейся такому отождествле­нию!

Когда Мейерсон подчеркивает близость понятий законосо­образности и причинности, он, разумеется, недалек от истины. В этом плане утверждение, что условием самого существования науки является признание законов, совершенно эквивалентно утверждению, что принцип причинности есть базовый принцип науки.

«Закон лишь выражает то, что когда условия изменяются определенным образом, то и актуальные свойства тела должны также испытывать определенные изменения; согласно же при­чинному принципу, должно существовать равенство между при­чинами и действиями, т.е. первоначальные свойства плюс изме­нение условий должны равняться изменившимся свойствам» (18, 35).

Конечно, Мейерсон чувствует себя обязанным показать, что, подобно понятию закона, принцип причинности не является непосредственно фиксацией некоторого «природного» отноше­ния, и с этой целью разбирает концепцию абсолютного детер­минизма. Он убедительно демонстрирует, что понятие причин­ности как совершенной обусловленности явления совокупно­стью условий не могло быть результатом эмпирического обоб­щения хотя бы потому, что сцепление условий в такой теории должно быть бесконечно большим, и применяя принцип причин­ности последовательно, пришлось бы сделать вывод о причаст­ности битв при Саламине и Марафоне ко вчерашнему опозданию на поезд некоего рассеянного гражданина. Поэтому-то принцип причинности, являясь, как уже было сказано, основанием науки, при его применении к реальным ситуациям вынужден терять ригористскую строгость. Таким образом, не представляется ни­какой возможности дойти до полной причины какого бы то ни было явления. Необходимо ограничить задачу, довольствуясь контурным описанием причины явления, фиксирующим лишь часть условий. «Вот почему, когда мы говорим о причинах, мы все похожи на детей, которые удовлетворяются ближайшими ответами на свои вопросы, или, скорее, на того правоверного индуса, которому брамины объясняют, что земля покоится на спине слона, слон на черепахе, черепаха на ките. Мы украшаем

158

названием причины все то, что нам кажется шагом вперед на пути объяснения» (18, 41—42).

Представляется, что в своем исследовании субъективной, идущей «от ума» компоненты причинности Мейерсон слишком увлекается. И хотя в дальнейшем он неоднократно говорит о важной, буквально первостепенной роли принципа причинности в естествознании, «отвлекаясь от нее, нельзя объяснить ни эволюции науки в прошлом, ни ее современного состояния», хоть он еще и еще раз подчеркивает связь принципа причинно­сти с понятием закономерности, говоря, что «пока нет законо­мерной связи, не может быть и речи об установлении связи причинной; наоборот, установление первой есть шаг, ведущий к последней» (18, 41), — создается впечатление, что трактовка Мейерсоном понятия причинности уводит его от анализа онто­логической основы этой связи. Мейерсон превращает причин­ность в принцип объяснения явлений и закрывает глаза на то, что принцип этот, подобно понятию научного закона, не мог бы быть сформирован, если бы природа сама по себе не была в каком-то отношении упорядоченной. Нет спора, принцип при­чинности есть категория теоретического мышления, и в этом плане образование идеальное. Та причинность, которая входит в идеализированные конструкции естествознания, вовсе не яв­ляется без дальних слов «двойником» связей, существующих между реальными объектами, моделируемых в теоретической конструкции. Не случайно, к примеру, теоретик представляет в форме «детерминистского» закона распространения «волны ве­роятности» в многомерном конфигурационном пространстве по­ведение реальных микрообъектов, включающее существенный момент неопределенности. Однако, будь причинный принцип только средством объяснения, удовлетворяющим психологиче­скую потребность, — как понять тогда успешность причинных формулировок в предсказании реальных фактов? Нет спора, причинность теоретика еще нуждается в коррекции и переводе на язык реальных объектов. Она не есть непосредственно свой­ство этих последних. Но говорить о «переводе» можно только тогда, когда и перевод, и оригинал обладают некоторым инва­риантом, когда от перевода можно достаточно однозначно пе­рейти к оригиналу.

159

Представляется, что связь между фундаментальными науч­ными понятиями и реальностью, которую в общей форме при­знает Мейерсон, в ходе развертывания его концепции имеет тенденцию становиться все более и более тонкой, все менее ощутимой. Поэтому и вызывает двойственное чувство сама по себе вполне справедливая критика Мейерсоном концепции О.Конта, призывавшего отказаться от объяснительной функции науки и отрицавшего положительную роль «объяснительных» теорий (к примеру, волновой теории Френеля) в развитии есте­ствознания. Конечно, Конт не прав прежде всего в фактическом отношении, и Мейерсон превосходно это показывает на конк­ретных историко-научных примерах. Но вот в чем причина успеха объясняющих теорий? Мейерсон склонен видеть ее в том, что эти теории отвечают априорным стремлениям разума к причинному строю объяснения. Нам представляется, что здесь следует видеть более глубокие основания, а именно, онтологи­ческую оправданность самой категории причинности. То разде­ление формальных условий научного знания от его содержа­тельной компоненты, с которого начинает свое исследование Мейерсон, имеет явную тенденцию перерасти в их разрыв, сопровождаемый противопоставлением абсолютизированных компонент. Впрочем, как мы увидим в дальнейшем, это проти­вопоставление не мешает ему приписывать стремление онпюло-гизировать все элементы теоретической конструкции. На деле между ними существует бесспорное различие, являющееся тем не менее относительным. Даже если согласиться с «антиутили­таристским» представлением Мейерсона о целях науки, с его мнением, что наука движима в первую очередь бескорыстной «жаждой знания», даже и в этом случае форма научного ис­следования, формы научного поиска, каковыми бы ни были их источники, проходят обязательную проверку на соответствие характеристикам реальности. Это, несколько мимоходом, при­знает сам Мейерсон, когда речь шла о понятии научного закона. Пусть в гораздо более скрытой форме, но это относится и к понятию причинности, поскольку последнее базируется на пред­ставлении о закономерной связи бытия. И если механизм объ­яснения состоит в подведении под причинную схему, то даже заведомо неудачные, фантастические примеры применения та­кой схемы (в алхимии или мифологии) не могут служить осно-

160

ванием в пользу вывода о ее изначальной априорности в науке. и следовательно, в онтологической бессодержательности. На­против, именно достаточная онтологическая оправданность этой схемы в познавательной практике приводит к превращению их в методологическую норму, принцип научного объяснения. Или, говоря иначе, сохраняется и укрепляется в ней, несмотря на отделение науки от религии и мифологии и поражение в науке тех способов мышления, которые были свойственны мифологии и религии. При этом произошли и некоторые потери: став методологической нормой, освободившись от эмпирического «наполнения», такая схема объяснения, подобно любой эври­стической гипотезе, применяется и к каждому очередному объ­екту, что далеко не всегда оправдано. Попытки применить при­чинную модель объяснения даже тогда, когда такое применение не приводит к успеху, конечно же, не аргумент в пользу апри­орности этой модели в кантовском смысле — здесь, скорее, можно было бы согласиться с более широкой тактовкой апри­орности, трактуемой как предпосылочность конкретного знания и опыта, например, в стиле Авенариуса.

Для того, чтобы завершить представление мейерсоновского анализа причинности, обратим внимание еще на один момент. Причинную связь Мейерсон трактует как способ сведения след­ствия к его причине, и потому — как средство отождествить разные временные стадии развивающегося процесса. В итоге отождествления следствия с причиной причинное объяснение исключает из теоретической картины мира время (точно так же, как динамический закон, проводя отождествление различных пространственных моментов процесса движения объекта, иск­лючает из теоретической картины пространство). То, что в механике, как отрасли науки, тенденции эти проявились наибо­лее отчетливо, позволяет Мейерсону расценить механику как нечто более сложное, чем простое моделирование определен­ной области или определенного «среза» природных явлений, а механическую картину мира —. как нечто большее, чем экстра­поляция выводов успешно развивающейся научной отрасли на более широкую предметную область. «...Не покажется слишком смелым утверждение, что механические гипотезы родились вме­сте с наукой, что они составляют с нею, так сказать, одно тело во все те эпохи, когда она действительно прогрессировала, что

161

та эпоха, в течение которой наука отвлекалась от этих гипотез, была эпохой чрезвычайно медленного прогресса (18, 90-91). Иначе говоря, механическая теория лишь для поверхностного взора представляется частной физической теорией. «Если мы... пытаемся охватить одним взглядом физические теории всех веков, то мы не можем не видеть общего характера тех эле­ментов, из которых они составляются» (18, 85).

В свете таких утверждений возникает необходимость опре­делить само понятие механической теории как в отношении объема, так и содержания этого понятия. Что касается послед­него, то наиболее важные его моменты Мейерсон выразил в следующем тезисе: «Все механические гипотезы имеют между собою то общее, что пытаются объяснить явления природы при помощи движения: вот почему их иногда называли кинетически­ми, применяя это слово чаще всего к особой теории газов. Кроме движения эти теории пользуются еще понятиями массы и си­лы...» (18, 60).

Поэтому в мейерсоновский перечень механических теорий (или гипотез) входит любая разновидность атомизма, включая и натурфилософские концепции древних, динамические атомы Босковича, взгляды Декарта в области космологии, а также представления современной ему атомной физики. Все эти тео­рии, по Мейерсону, оказываются «объясняющими» теориями, и как раз потому, что объяснение есть ни что иное, как исполь­зование механической схемы при описании явления. В класси­ческий период развития физики механический способ объясне­ния рассматривался как универсальный. «Мне кажется, — писал В. Томсон, — что истинный смысл вопроса — понимаем мы или не понимаем физическое явление, сводится к следующему, можем ли мы построить соответствующую механическую мо­дель, если я смогу это сделать — я пойму; в противном случае я не понимаю» (77, 131). Этот исторический факт Мейерсону представляется не преходящим и конкретно обусловленным, а чем-то, проистекающим из самого устройства научного мышле­ния, из его изначальной установки на поиск преемственности во времени, т.е. на отождествление последовательных во вре­мени явлений, т.е. на «исключение времени» из картины бытия. Механическая модель принимается учеными не потому, полагает Мейерсон, что она оказалась, с одной стороны, в меру простой,

162

а с другой — достаточно эвристичной при описании средствами теории определенной стороны явлений, предсказании их пове­дения, конструировании механизмов. Нет, такая модель — ес­тественная для разума схема объяснения. Если В.Томсон гово­рит: понять — значит построить механическую модель, то Мей­ерсон «переводит» ту же мысль следующим образом:

«Внешний мир, природа кажется нам бесконечно и беспре­станно изменяющейся во времени. Между тем принцип причин­ности убеждает нас в противоположном: мы имеем потребность понять, а понять мы можем только в том случае, если допустим тождество во времени. Следовательно, наблюдаемые изменения суть лишь внешние, они прикрывают тождество, которое един­ственно и обладает реальностью. Но здесь, по-видимому, есть противоречие. Каким образом могу я понять как тождественное то, что я воспринимаю как различное? Однако, здесь есть выход, есть единственный способ примирить в известной степени то, что на первый взгляд кажется непримиримым. Я могу допустить, что элементы вещей остались одни и те же, но изменилось их размещение...

...Перемещение кажется мне, таким образом, единственным изменением, доступным пониманию: если я хочу понять изме­нения, т.е. свести их к тождеству, я принужден прибегнуть к перемещению.

...Объяснительное значение теории по существу заключается в приложении постулата тождества во времени» (18, 97, 98, 99).

В этом, по Мейерсону, причина появления, на уровне натур­философской гипотезы, древнего атомизма, и в этом же в конце концов основание современных атомистических теорий.

В свете того, что уже говорилось ранее, представляется ясным, что в основе этого рассуждения лежит то же «рацио­нальное зерно», которое содержится в рассуждениях Мейер-сона о происхождении научного закона или принципа причин­ности. Оно состоит в предположении, что «практическая направ­ленность мышления вообще и научного мышления, в частности, определяет рамки научно-теоретического способа реконструк­ции реальности. В поисках закономерной связи, фиксирующей развитие объекта во времени, человек действительно стремится понять новое как результат изменения старого, как его «вари-