Материал: Zapadnaya_Filosofia_20_Veka__A_F_Zotov_-_Yu_K_Melvil

96

вание идеального качества тому, что мы ошибочно считаем реальным, или приписывание реальности неправильного качест­ва вместо правильного. Я считаю очевидным фактом то, что на уровне обыденной речи такое утверждение имеет совершенно понятный смысл, который, кроме того, соответствует тому, что обычный человек имеет в виду, когда он говорит об истине и заблуждении» (41, 117—118).

Если расуждать в терминах теории познания критического реализма, то против подобного определения природы заблуж­дения трудно что-либо возразить. Конечно, могут возникнуть вопросы о психологических или иных причинах описанных типов заблуждений. Трудно возразить также против определения ис­тины, как тождества «сущности» с действительным качеством или с совокупностью характерных особенностей рассматрива­емой реальности.

Во всяком случае здесь не возникает тех проблем, в которые неизбежно вовлекает теория заблуждения, развиваемая неоре­алистами, или вернее, их неспособность предложить какую-либо вразумительную теорию. В то же время очевидно, что централь­ное понятие, являющееся краеугольным камнем всей философ­ской теории критического реализма, понятие «сущности» оста­ется наиболее спорным как с точки зрения его содержания, так и с точки зрения его возникновения и правомерности его ис­пользования в теории познания.

Это понятие получит свою дальнейшую разработку и займет одно из центральных мест в собственной философской системе Джорджа Сантаяны, содержание которой будет рассмотрено в следующей главе.

Остается добавить, что историческая роль обоих реалисти­ческих учений в истории философии США и за их пределами была весьма значительной. Отныне реализм в той или иной форме стал устойчивой темой англоязычной философии, и не только в ней.

§3. Философия дж. Сантаяны

Джордж Сантаяна родился в Мадриде в 1 8 б 3 г. в испанской семье. Первый муж его матери, американский предприниматель,

97

4 А. Зотов, ю. Мельвиль

умер рано, оставив молодую женщину с тремя детьми. Во время посещения родственнников в Испании она встречается с быв­шим губернатором небольшого филиппинского острова Аугусти-ном Сантаяной. В декабре 1863 года у них рождается сын. Семья переезжает в маленький средневековый городок Авилу. Когда Джорджу исполнилось пять лет, мать, оставив его с отцом, возвращается с детьми от первого брака в Бостон, чтобы дать им образование в Америке. Через четыре года отец привозит Джорджа к матери, полагая, что в Штатах его сыну удастся получить лучшее образование. Относительно позднее для ре­бенка знакомство с чужим языком дало удивительный, результат: Сантаяна, по выражению Борхеса, «стал сотворцом музыки английского языка»(2,1 68).

Хотя Сантаяна прожил в Америке около сорока лет, он так и не обрел здесь родину, оставленную в Испании. «По рожде­нию католик и испанец, по воспитанию пуританин и американец, он оставался чужим в современном мире, без страны, церкви, семьи или дома» (33,405).

Учителями, а затем коллегами Сантаяны в Гарварде, куда он поступил в 1882 году, были В.Джемс и Дж.Ройс. Сантаяна не разделял философских убеждений ни того, ни другого, однако их влияние на формирование его философской позиции было значительным. Под руководством Ройса Сантаяна пишет док­торскую диссертацию «Система философии Лотце». В 1889 году он получает звание доктора философии. Его преподавание в Гарварде пришлось на самый замечательный период в истории философского факультета, когда в его стенах одновременно читали лекции Джемс, Ройс и теперь уже Сантаяна, — три выдающихся мыслителя, с чьими именами связывают золотой век американской философии.

Сантаяна тяготился своими профессорскими обязанностями и, как только предоставилась возможность, подал прошение об отставке. Он покинул Гарвард в самом пике своей карьеры в 1911 году. Теперь, когда финансовые возможности ему позво­ляли, Сантаяна навсегда уезжает в Европу. Некоторое время он живет в Англии, путешествует по Континенту, пока в 1 920 году не поселяется в Риме. Именно в римский период Сантаяна создает свои самые масштабные призведения. Вторая мировая война отрезала его как от друзей, находившихся в других

98

странах, так и от основных источников финансов. Швейцарские власти не выдали ему, гражданину Испании, въездной визы, когда Сантаяна захотел переехать к своим друзьям в Швейца­рию. Но несмотря на то, что это были нелегкие годы, Сантаяна продолжает писать. В 1940 году он заканчивает «Царства бы­тия», в 1943 и 1945 годах выходят первый и второй тома его автобиографии «Люди и места». В 1 95 1 году издается последняя работа Сантаяны «Господство и власть». В 1952 году Сантаяны не стало.

Общепризнано, что Дж. Сантаяна — выдающийся американ­ский мыслитель. Однако некоторые исследователи, отдавая дань его литературно-критическому и поэтическому дарованию, не­дооценивают его значения как философа. Так, Мортон Уайт следующим образом резюмирует вклад Сантаяны в американ­скую культуру: «Выдвинул ли Сантаяна очень важные идеи в логике, философии науки, метафизике, эпистемологии или эти­ке? Я думаю, что ответ должен быть отрицательным. Но если мы спросим, высказал ли Сантаяна что-либо важное о литера­туре, обществе, истории, религии или политике, то, я полагаю, мы должны ответить утвердительно...» (80,264—65). Представ­ление о Сантаяне, скорее, как об «авторе беллетристических философских произведений», нежели «действительно система­тическом мыслителе» (78,177) складывается во многом благо­даря особому стилю его философских работ. У читателя, ожи­дающего от философского сочинения научной строгости, воз­никает недоумение по поводу обилия красочных метафор и образности, характерных для поэта. Однако живость, поэтич­ность и эмоциональная окрашеннность языка отнюдь не мешает Сантаяне оставаться последовательным и строгим в своих рас­суждениях. Хотя американский мыслитель негативно относился к философским системам и не считал себя системосоздаталем, его зрелая философия, изложенная в «Скептицизме и животной вере» и «Царствах бытия» весьма систематична.

Работой, выдвинувшей Сантаяну в число крупных американ­ских философов, явилась «Жизнь разума» (1904—1905). Она получила широкий резонанс не только в философских кругах. О Сантаяне заговорили как о политическом и социальном мыс­лителе, философе культуры. Другие свои крупные работы Сан­таяна написал уже после ухода из Гарвардского университета.

99

И то, что они имели меньшую популярность среди профессио­нальных философов, в определенной степени объясняется ран­ним отходом Сантаяны от преподавательской деятельности и тем, что, по сути дела, он не имел учеников и у него не было непосредственных последователей. Кроме того, Сантаяна высту­пил со своей зрелой философией в то время, когда метафизи­ческие системы подвергались нападкам и в моду входил неопо­зитивизм. Философия Сантаяны была далека от традиционнной метафизики, но мало общего она имела и с системами, опира­ющимися на логический анализ. Онтология без такового, мо­ральная философия, не основанная на анализе значений мораль­ных терминов в период «лингвистического поворота» в филосо­фии, оказались просто вне внимания философской аудитории. К тому же Сантаяна принципиально расходился со многими своими современниками в понимании предмета и предназначе­нии философии. В то время, когда Гуссерль стремился превра­тить философию в строгую науку, а Рассел считал, что предме­том философии может быть только логический анализ языка науки, для Сантаяны философия оставалась в первую очередь попыткой осмыслить мир и место человека в этом мире, попыт­кой «выразить полуоткрытую действительность так, как это делает искусство» (34,27). Философия в понимании Сантаяны

— это личная точка зрения на порядок вещей в мироздании. «Я не стал бы присваивать звание философа всякому логику или психологу, который ... способен взвешивать аргументы или уме­ет изобретать средства для разрешения теоретических затруд­нений... Философия — это не специально избираемая тема, которой можно заниматься от случая к случаю. Это — единст­венно возможная для него (того, кто достоин звания философа

— Т.Е.) жизнь, его каждодневный ответ на все» (66, XII—XIII).

Первое крупное произведение Сантаяны «Чувство красоты» (1896 г.) четко выразило идею, которая красной нитью прошла через все его творчество, а именно, что наиболее возвышеннное и интеллектуальное и, в конечном счете, единственно оправдан­ное отношение к миру — эстетическое. Прекрасное, согласно Сантаяне, это чувство удовольствия, возникающее при созер­цании объекта, спроецированное на него и таким образом вы­ступающее как бы его качеством, а не просто нашим субъек-

100

тивным восприятием. Сантаяна рассматривает психологические и физиологические аспекты восприятия прекрасного. Но главная цель его исследования — показать безусловную ценность пре­красного для человека. Прекрасное и Благо, считает Сантаяна, не вечные божественные идеи Платона, а естественные формы жизни, и искусство, вместе с религией и поэзией, стремятся воспризвести и утвердить гармонию, отвечающую естественной потребности живого существа жить в безопасном и сочувству­ющем мире.

В написанных четыре года спустя «Интерпретациях религии и поэзии» Сантаяна обращается к теме, волновавшей его на протяжении всей жизни. Если религия — чистый вымысел, то как объяснить, а главное, как удовлетворить неистребимую в веках потребность людей в религиозном утешении? Противо­речие между естественно-научным мировоззрением и религиоз­ной верой стело причиной мучительных исканий не одного поколения философов, писателей, да и просто обычных людей. Достаточно вспомнить старшего современника Сантаяны Виль­яма Джемса, который, примиряя научное миропонимание с ре­лигиозным, в конце концов, был вынужден принести в жертву науку, чтобы спасти религию. Не обнаружив достаточных раци­ональных оснований для веры в Бога, Джемс обращается к эмоциональной потребности и волевым способностям человека. Если мы захотим, мы можем поверить в Бога простым актом свободной воли, утверждает Джемс. В волюнтаризме он находит выход из тупика. При отсутствии рациональных аргументов «за» и, тем более, при наличии аргументов «против», не остается ничего другого, как в принципе отказаться от доводов разума и прислушаться к голосу сердца и опереться на волю. «Джемс смотрел на мир глазами прагматиста» (76,337). Бог Джемса — это прагматический протестантский Бог, как писал Ван Уэзеп, «американский Бог, не всемогущий, но соратник по борьбе за осуществление наших целей» (79,157). Сантаяна, получивший в детстве католическое воспитание (что неизбежно в Испании), сохраняет всю полноту и богатство понятия Бога. Ему чужд протестантский утилитаризм. При этом Сантаяна интерпретиру­ет религию в целом как продукт воображения.

«Сантаяна смотрел на мир глазами поэта» (76,337). Поэт созерцает формы, а не исследует реальность, он живет в мире

101

своего воображения, где действительность, в том числе Бог, — фрагменты мозаики, собранной его поэтической фантазией. Ес­ли для Джемса-прагматиста отсутствие Бога оборачивается жиз­ненной трагедией, ибо он лишается помощника в устройстве личной судьбы, то для Сантаяны-поэта реальное существование Бога не имеет такого значения, ибо в любом случае, Бог остается персонажем художественной драмы, а последняя выше и лучше той, которую мы переживаем в действительности. В своей «Исповеди» Сантаяна вспоминает: «... я знал, что мои родители рассматривают всякую религию как продукт человеческого во­ображения. Я согласился и до сих пор согласен с ними в этом. Но всем своим существом я восставал против вывода, который из этого следовал в их сознании, а именно, что продукты человеческого воображения плохи. Нет, сказал я себе, будучи еще ребенком, они хорошие, лишь только они одни и хороши; а все остальное, весь этот реальный мир — только пепел во рту. Мои симпатии оставались целиком с теми членами семьи, которые искренне верили» (62,7). Образ кафедрального собора в Авиле, куда семья переехала, когда Сантаяне было два года, навсегда остался в его памяти. Великолепие католических хра­мов и обрядов, житие святых и Евангельские тексты — все это будоражило воображение юного Джорджа. И очень скоро он встал перед выбором между верой в буквальную истинность религиозного учения и полной утратой всяких иллюзий. «... Но я никогда не боялся разочарования, и я выбрал его...», — продолжал там же Сантаяна (62,8).

Религия не верна и даже ложна, ибо нет и не может быть никакого эмпирического подтверждения ее учению. С точки зрения физических фактов, религия — это вымысел. Но, кроме физической реальности, существует реальность духовная. И именно здесь, в сфере моральных требований человека, религия находит свое объяснение и применение. В религии отражается моральное требование наказания зла и воздаяние добра, требо­вание, укорененное в природе человека. Как живое существо, он естественно стремится к тому, что приносит ему удовлетво­рение и наслаждение, и стремится избегать противного. Но природа и общество беспощадны. Земная жизнь — это юдоль страданий. Не удовлетворенная в реальном мире потребность добра рождает мир религиозных фантазий, где находит иллю-

102

зорное удовлетворение. Таким образом, религия морально при­миряет человека с действительностью. Но как быть, когда вера в буквальную истинность религии утрачена? Что же тогда спасет от полного разочарования и даст нам надежду? «Философия» — отвечает Сантаяна. Как справедливо замечает Конкин, «в конце концов из этого продуманного честного и заботливо взращенного разочарования он пытался возвести систему чис­того идеализма в царстве духа, где «ни моль не ест, ни ржа не точит» (2,405).

Религия, как считает Сантаяна, рождается из иррациональных импульсов человеческих аффектов. Их внутренняя «логика» складывается спонтанно. Разум не способен дать начало рели­гии, но только он в состоянии проследить «бессознательную рациональность» (64,108-9), спонтанно возникшую в религиоз­ном учении. Религиозное сознание разворачивается через сис­тему символов и истин откровения, подчас совершенно абсур­дных с точки зрения действительных фактов и эмпирических истин. Но в этой причудливой форме выражены вполне рацио­нализируемые моральные истины. Религия стремится преодолеть фундаментальные противоречия человеческого существования, гармонизировать индивидуальную и коллективную жизнь. Такие же цели преследуют и рациональные продукты человеческого разума, такие, как: наука, организация общественной жизни, государство. Таким образом, разум не противоречит вере и не устраняет религию. Он осмысляет ее, эксплицируя выраженные поэтическим языком мифа моральные требования, выявляет эстетическую и этическую ценность религии.

Широкий резонанс вызвала пятитомная «Жизнь разума» (1905—1906), сопоставимая по своему замыслу и масштабу с «Феноменологией духа» Гегеля. В этой работе Сантаяна просле­живает «жизнь разума», начиная с момента появления индиви­дуального сознания, его развития и становления самосознания, и далее, в его объективизации в феноменах общественной жизни, социальных институтах, а также в религии, искусстве и науке. Американский мыслитель предпринимает не научный анализ сознания и его различных проявлений и продуктов, выступает не как историк, психолог, социальный философ, а как философ культуры. Он осмысливает последствия цивилиза-

103

ции для духовной жизни человека и общества, оценивает фе­номены культуры и выявляет их моральное значение. Через духовное самовыражение в поэзии, религии и искусстве, — заключает Сантаяна, — человек реализует свое' высшее пред­назначение творца культуры.

К рассмотрению сознания Сантаяна подходит с позиции на­турализма. Как впоследствии он вспоминает: «Я допускал,., что вся жизнь разума возникла и контролировалась животной жиз­нью человека на лоне природы. Соответственно, человеческие идеи имеют симптоматическую, выразительную и символиче­скую ценность; они — внутренние ноты, звучащие под воздейст­вием человеческих страстей и искусств. Они стали рациональ­ными частично за счет своей жизненной и внутренней гармонии, ибо разум — это гармония страстей, и частично, благодаря их приспособлению к внешним фактам и возможностям, ибо разум — это гармония внутренней жизни с истиной и с судьбой» (62,14). Каждый импульс живого сознательного существа, счи­тает Сантаяна, направлен на объект, который представляется этому существу его естественным благом. Человеческое пове­дение целенаправленно, и его конечной целью является дости­жение этого блага. Но, как у одного индивида, так и в обществе в целом, имеют место различные, часто противоречивые импуль­сы, направленные на разные, подчас взаимоисключающие объ­екты. Наряду с этими импульсами, рождающимися в недрах животной природы человека, есть еще один, разум, целью которого является приведение в гармонию всех остальных. Ир­рациональные по происхождению жизненные импульсы упоря­дочиваются и, насколько это возможно, приводятся во взаимное соответствие разумом: «природа влечет за собой свой идеал, и прогрессивная организация иррациональных импульсов творит рациональную мысль» (65,1,291).

В своей интерпретации сознания Сантаяна отталкивается от идей Спенсера и Джемса. От первого он заимствует определе­ние сознания как «приспособления внугренних отношений ко внешним», от второго — толкование сознания как естественного средства выживания и активного приспособления к среде. Идеи и впечатления оказываются при этом символическими сообще­ниями об объектах нашего опыта. Они не копируют и не отра­жают действительность. Их ценность определяется не соответ-

104

ствием тем объектам, которые они представляют, а их эффек­тивностью для достижения практических результатов. При та­ком подходе утрачивается собственно познавательная ценность сознания, и человеческий ум оказывается «способностью гре­зить наяву, а его грезы соотносятся с окружением и судьбой человека только благодаря внешнему контролю, осуществляе­мому над ним Наказанием, когда сопугствующее им (грезам — Т.Е.) поведение приводит к гибели, или Согласием, когда оно приносит процветание» (62,14).

Хотя в «Жизни разума» Сантаяна очень близко подходит к прагматическому принципу оценки всего с точки зрения прак­тического применения, тем не менее, он остается при убежде­нии, что есть безусловные ценности, которые являются таковы­ми в силу своей самодостаточности. Познание ценно не потому, что благодаря ему мы имеем представление о положении вещей, а потому, что, опираясь на верные сведения, мы эффективно действуем. Наши действия не самоценны, а, в свою очередь, оцениваются по их последствиям, так или иначе удовлетворяю­щим наши потребности. Наука помогает нам активно адаптиро­ваться и адаптировать окружающую среду, а религия — мораль­но компенсирует наши неудачи и провалы, несбывшиеся ожи­дания и мечты. Но лежащий в основе всей нашей сознательной целенаправленной деятельности разум не имеет внешней цели. Он — «бесстрастный наблюдатель» — координатор наших ир­рациональных импульсов, предназначение которого состоит в том, чтобы находить пуги удовлетворения как можно большего числа других импульсов. Плодами некоторых из них являются произведения искусства. Одни из них ценны сами по себе, они просто служат украшением, другие имеют и практическое при­менение. Сантаяна полагает, что в действительно цивилизован­ном обществе все должно быть ценным не только как средство, но и само по себе, должно выступать в качестве инструментов и в то же время доставлять эстетическое удовольствие. В раз­витом обществе практическая деятельность и духовное самовы­ражение максимально совмещаются, что оказывается возмож­ным благодаря рациональной организации общественной жизни. Но верит ли Сантаяна в возможность подобного общественного порядка? Менее всего Сантаяна историцист, полагающий, что целью истории является достижение совершенного обществен-