378 |
Глава 7. Восток—Запад: подведение итогов |
|
|
О том, как разительно изменилась психология западноевропейцев за последние 5–7 веков, многое рассказал бы нам Хёйзинга.
Как в этих условиях отделять видоспецифическое начало, заложенное в него инстинктами, от приобретенного в процессе адаптации к среде обитания и обучения? Дополнительная трудность в исследовании поведения человека как вида состоит в необходимости изучать его не только в обобщенной форме, в качестве видовой особенности, но принимая во внимание также его групповые стереотипы и характеристики. Последние отражают культурные, социальные, экономические, сословные, профессиональные и прочие различия между людьми. С чем, например, связаны факторы доминирования и иерархии, эффекты территориальности и группы, рождение альфа и ординарных индивидов? Они заложены под цивилизации как мины замедленного действия. Очевидно, что они обусловлены не научением, а инстинктами, поскольку проявляются только при взаимодействии индивидов в больших и малых группах. Причем, в отличие от «видовых» инстинктов (первый, основной уровень), они имеют «групповую» специфику (второй, факультативный уровень). Таким образом, чрезвычайная пластичность поведения человека указывает, по-видимому, на то, что оно находится в процессе становления. Что человек как вид еще не сформировался окончательно. Это объясняет причину того, что его изучение встречается с огромными трудностями, отпугивая большинство тех, кто пытается к нему приступить. Слишком динамичен материал исследования. Но вот что я хотел бы подчеркнуть в завершение своего затянувшегося «вторжения» в сообщение доктора Юнга. Сопоставляя между собой тенденции и принципы существования демократии и автократии, можно думать, что первая ближе «стратегии» первоосновы жизни — молекулы ДНК, нацеленной на бесконечное расширение своего жизненного пространства. Следовательно, будущее за ней, а не за
ееоппонентом.
—Из всего сказанного у меня складывается впечатление, что человек в Вашем понимании, с одной стороны, игрушка в руках стихии инстинктов, с другой — что осознанная воля, способности и энергия одиночек ничего не значат в истории, — заметил Руссо. — А как быть с Жанной дיАрк и Наполеоном, Чингисханом и Солоном, Цинь Шихуанди и Джорджем Вашингтоном, Чарльзом Дарвином и Мухаммедом? Они тоже исполняли прихоти молекулы ДНК?
—В известном смысле это так и есть. Люди выдающихся дарований рождаются гораздо чаще, чем история узнаёт их имена. Последнее же происходит тогда и только тогда, когда устремления и чаяния индивидов хоть на миг совпадают с изменениями коллективных и/или ин-
7.2. Силы движущие и тормозящие культурную эволюцию |
379 |
|
|
дивидуальных инстинктов. Угадать с помощью интуиции или точного расчета время наступления и характер их сдвига, значит стать на путь
кславе, — сказал Лоренц.
—Не будет ли ошибкой признать, что на бессознательном уровне поведение людей определяют инстинкты, на подсознательном — психология и на сознательном — мораль, этика, мировоззрение? — задал вопрос Юнг.
—Вероятно, не будет — был ответ.
—В таком случае, принимая во внимание, что поведение «семейства Адама и Евы» едва ли отличалось утонченностью, можно предполагать, что главное место в их жизни занимали инстинкты. Следовательно, появление sapiens вызвал небольшой сдвиг в инстинктах (вероятно первого уровня), контролирующих поведение Homo, — сказал Юнг. — Перейдем теперь ко второму эволюционному скачку. Известно, что неолитическая революция произошла всюду, где имелись растения и животные, поддающиеся одомашниванию, которых можно было не только непосредственно употреблять в пищу, но и хранить длительное время, а также возобновлять их запасы, расширяя, тем самым, пищевой рацион. Спрашивается, почему так неравномерно по регионам Земли происходило рождение городской культуры. На берегах Средиземного и Черного морей с глубокой древности существует масса благодатных мест для развития сельского хозяйства. Но почему-то иберийцы и галлы, фракийцы, даки и скифы отнюдь не брали пример с соседей — греков, финикийцев и египтян и не спешили образовывать собственные цивилизации. Среди коренных италиков римляне одни смогли создать устойчивое государственное образование. Майя и инки создавали свои цивилизации, казалось бы, в совершенно не пригодных для этого ареалах, вдали от моря или полноводных рек — первые в джунглях, вторые — высоко в горах среди племен, далеко отставших от них в своем развитии. Поэтому ясно, что неравномерность темпа культурной эволюции и на этом этапе следует объяснять не «потребностями», а разнообразием специфики общественного поведения народов, поднявшихся над их прежним «коммунистическим» существованием.
Но это поведение контролировалось уже не одними инстинктами первого уровня, но также и массовой психологией или инстинктами второго уровня. Если же поинтересоваться тем, чем инстинкты второй эволюционной волны отличались от таковых в первой фазе эволюции, то, вероятно, ответ будет таков. При «коммунизме» доминировали инстинкты, способствовавшие преимущественно индивидуалистическому поведению членов групп, при «социализме» — инстинкты, способ-
380 |
Глава 7. Восток—Запад: подведение итогов |
|
|
ствовавшие их общественному поведению. Кто-то сегодня до меня, не помню кто, говорил о том, что в эпоху коммунизма ввиду того, что семейные, локальные группы были сравнительно малочисленны, каждый взрослый мужчина должен был быть потенциально готов стать во главе своего клана. Жесткий естественный отбор первобытной среды, таким образом, содействовал преобладанию альфа-индивидов с их хорошо развитым индивидуализмом и стремлением к лидерству.
Совершенно другой — общественный инстинкт должен был определять поведение гораздо более многочисленных сообществ — племен и народов. Здесь стремление каждого индивида быть лидером представляло опасность для сообщества из-за риска возникновения анархии и непрерывной борьбы за власть, о чем сегодня нам поведал профессор Эванс-Причард. Радикальное изменение демографической ситуации, таким образом, способствовало тому, что инстинкт индивидуализма у большинства индивидов был задавлен, тогда как лишь у немногих он смог противостоять общественному инстинкту и даже усилиться. Профессор Фрэзер убедительно проиллюстрировал это положение. Итак, усилиями социального инстинкта фундамент для формирования первых цивилизаций, казалось, был создан. Но тут уже вмешалась психология. Именно она подстегнула одних и попридержала других в том, чтобы всем вместе довести дело до логического конца
—завершить каждому строительство своего государства.
—Прошу прощения, что перебиваю, но нет ли противоречия в том, что вы говорите об усилении социального и индивидуального инстинктов человека в процессе формирования цивилизации, с тем, что нам внушали о прогрессе, как о его возвышении и удалении от животной природы? Разве это возвышение не предполагает, напротив, ослабление роли инстинктов в жизни людей? — заметил Руссо.
—Вовсе нет, — отвечал Юнг. — Дело лишь в том, что усиление инстинктов цивилизующегося человека происходит не столько с помощью примитивных механизмов «прямого» действия, сколько посредством значительно более тонких «косвенных» средств культуры — психики, коллективного и индивидуального сознания, речи и так далее. Ибо то, и другое, и третье не оторваны от инстинктов, а происходят из них, являясь их эволюционными преемниками. Любовь и ненависть, творчество и стремление к познанию, нравственные императивы и представления о чести, религиозность и атеизм — все они, как ни странно, произрастают из инстинктов, испытавших на себе сильное влияние разума и подсознания. Но вернемся к «нашим баранам». Обратимся к третьей эволюционной волне.
7.2. Силы движущие и тормозящие культурную эволюцию |
381 |
|
|
Что ее стимулировало? «Потребности»? Полная чушь! Физиологические потребности греков ничуть не отличались от таковых, например, у персов. Что же отличало первых от вторых? Вспомним, как все начиналось у греков. Сначала они не пожелали терпеть над собой власть царей. Едва ли не каждый греческий полис, изгнав своего царя, превращался в республику. (Подробности протекания этого необыкновенного в древнем мире события остаются для нас тайной). Афиняне на этом не остановились. Они отвергли над собой власть рода. Разделив родовую землю на частные наделы, они породили, таким образом, частную собственность и рыночные отношения. (Которых, отмечу, прежде не существовало. Точнее говоря, в Месопотамии и Древнем Китае их худосочные ростки изредка ухитрялись вспарывать асфальт АСП, но каток авторитарной власти быстро стирал память о них). Но вот афиняне окончательно «возомнили о себе» — они отказывались мириться с властью и влиянием аристократии. И тогда Солон и его последователи «изобрели» демократию, заменившую собой республиканское правление. Все три действа были вызваны одним — стремлением расстаться с прежними традициями неравенства. Ибо афиняне видели себя иначе, чем их окружение и, в частности, те же персы или спартиаты. Они ощущали себя свободными людьми, обладающими стремлением к правовой, политической и экономической независимости, а также чувством собственного достоинства. На этом основывалось их общественное сознание, того требовало их коллективное мышление.
Объяснить этот колоссальный по своим последствиям переворот, совершившийся в головах афинян, материальными причинами категорически невозможно. Остается думать, что здесь свою роль сыграл реванш, который индивидуалистический инстинкт попытался взять у инстинкта общественного. Но этот реванш привел не к поражению одной из сторон за счет торжества другой, а к достижению разумного компромисса или, как принято говорить сегодня, равновесия в «балансе сил» между противоборствующими сторонами. Однако удерживать равновесие в течение длительного времени бывает гораздо сложнее, чем находиться в более устойчивом неравновесном состоянии. Тем более, когда «перемирие» оказывается крайне зыбким и хрупким. Поэтому первая демократия прискорбно скоро уступила натиску авторитарной власти, выступавшей «от имени» социального инстинкта, который, как выяснилось, не думал уступать своих доминантных позиций. Последний повел наступление против нее по нескольким направлениям.
Об одном из них поведал Ликург, представивший, если помните, спартанское общество как, фактически, муравейник, полностью сти-
382 |
Глава 7. Восток—Запад: подведение итогов |
|
|
равший у его граждан черты какого-либо своеобразия и индивидуальности. Укажите мне хотя бы одного спартиата, кроме того же Ликурга, царя Леонида и полководца Лисандра, сделавшего себе имя в истории. Таковых нет, все они совершенно безлики. Эта спартанская безликость первой противопоставила себя раздражающему ее афинскому индивидуализму. Вторую группу сопротивления составила афинская аристократия, крайне недовольная тем, что лишилась былых привилегий и преференций. Она противодействовала изнутри, «справа». Третья сила
— также противодействовавшая изнутри, но «слева» — собственные демагоги. Терроризируя аристократию, они вызывали в них яростное озлобление и ответное страстное желание отомстить народу за причиненные обиды. Пелопонесская война очень ярко высветила все противоречия между двумя разновидностями массовой психологии, которых контролировали два вида инстинктов.
Афинская демократия была похоронена. Но одно из ключевых ее наследий — понятие о частной собственности восприняла римская аристократическая (олигархическая) республика, которая как эстафету передала ее Империи и через нее — германскому миру и Византии. И там и тут, однако, частная собственность столкнулась со старым противником в лице детища социального инстинкта — авторитарной власти. Правда, у германцев она только формировалась, у византийцев же давно приобрела форму типичной восточной деспотии. Поэтому в Византии частная собственность была обречена на роль Золушки. Напротив, у германцев, с трудом расстававшихся с примитивной племенной демократией эта собственность получила бóльшую независимость и очень способствовала радикальному изменению их психологии в пользу усиления инстинкта индивидуализма и развития чувства собственности. Поэтому, столкнувшись с зарождающейся иерархией политических институтов, она образовала с ними, как говорилось, химеру феодализма, голова которой (политическая составляющая) стремилась к абсолютизму — западной версии восточной деспотии, а туловище (хозяйственные отношения) — к демократии. Как всякое противоречивое образование, оно, чтобы нормально существовать, должно было исключить антагонизм между этими двумя полюсами. В конце концов, гражданская война 1642–1649 гг. и «Славная революция» 1688 г. в Англии, война за независимость США, Великая Французская революция, республиканские режимы в Швейцарии и Нидерландах решили исход дела. Частная собственность в них побила авторитаризм, положив начало возрождению и дальнейшему развитию демократии.
Яобязан упомянуть о еще одном серьезном сопернике, с которым
вСредние века пришлось воевать частной собственности в Средние