8 |
Введение |
|
|
они оставались чисто условными. Поскольку, продолжая традицию Романовых, большевистская Московия безостановочно ассимилировала и унифицировала все завоеванные территории, которые она считала своими, «неотъемлемыми». И, тем более, что при большевиках эта ассимиляция происходила особенно энергично, благодаря марксистской идеологии, причесывавшей общественное сознание под одну гребенку. Насильственно насаждая единое для всех миллионов граждан СССР
мировоззрение, она формировала единство экономического пространства с единой валютой, единый, независимо от традиций и регионов образ жизни, единый язык, единую культуру и мифологию, наконец, единую сумасбродную мечту о грядущем коммунизме. А всё еще остававшиеся национальные различия принимали все более символический характер. На одной шестой части суши устанавливалась власть одного индивида — «советского человека», говорящего по-русски и думающего по-русски, что не могло не ласкать самосознание русского человека. Настоящее воодушевляло (невзирая на некоторые досадные «мелочи» вроде вездесущих очередей и всеохватного дефицита), и обещало быть еще привлекательней. И вот вдруг происходит взрыв, вдребезги разбивающий казавшееся монолитом единство. Эйфория внезапно сменяется шоком — для очень многих русских распад СССР
явился настоящей трагедией. Приходит осознание того, что понятие «советский человек» было иллюзорным, а единство империи — фальшивым. И досаднее всего, что из всех прежних «братьев» верными старой дружбе (по меркантильным или каким-либо другим соображениям неважно) остались лишь три, да и то оказались разбросаны: один на западе, другой — на юго-западе, третий — на юго-востоке. И тут возникает проблема: чем заполнить образовавшуюся идеологическую брешь, на почве чего сохранять старые отношения и строить новые, что может послужить в качестве центростремительных, интеграционных сил, которые бы способствовали расширению резко сузившейся сферы влияния России? Вот о чем, мне кажется, не может не думать Сталин, когда он наблюдает за тем, что происходит в его бывшей империи сегодня.
—Вы затронули важную тему, которая не приходила мне в голову,
—признал Рузвельт. — Я также не обольщаюсь насчет его готовности ворошить прошлое, которое повернулось к нему спиной. Самым большим его разочарованием, я согласен с вами, было не развенчание его «культа личности», коль скоро дело социализма «жило и побеждало», как любили выражаться коммунисты. Настоящий удар по его самолюбию нанес, по-видимому, именно 91 г. Но, в свою очередь, и я буду предельно откровенен: я рассматриваю эту встречу, как предлог для
Введение |
9 |
|
|
дискуссии на более широкую проблематику, охватывающую вопрос о будущем демократии в мире, а не только на Западе. Мне хотелось бы знать, насколько прочен и долговечен ее фундамент. Сегодня ее статус кажется не вызывающим опасений. Но каково будет ее состояние завтра, или в более отдаленной перспективе, вот вопрос. Не окажемся ли именно мы с Вами в том самом положении, в каком сегодня пребывает Сталин? Не поменяемся ли мы местами, если принять во внимание, что все, происходящее там, подвержено переменам? То, что СССР
распался, еще не означает приговора над идеями коммунизма. У них все еще много адептов, особенно в Латинской Америке, а в Китае они даже нашли себе опору в альянсе с рынком. Анархисты, отрицающие за государством право на существование, все еще находят себе сторонников в Европе. Ряды антиглобалистов, отвергающих ценности демократии и свободного рынка, повсюду не редеют, а скорее множатся. Кто может дать гарантии того, что завтра враги открытого общества не активизируются настолько, что создадут реальную угрозу всем демократическим традициям и институтам? А исламский фактор? Став могущественной силой, он медленно, но верно проникает во все поры западной цивилизации, подтачивая ее основы, подминая ее под себя, готовясь нанести решающий удар, долженствующий завершиться исламизацией всего мира. Шанс развития грядущих событий по такому сценарию не так уж мал. Ибо, как не трудно видеть, динамизм мировой цивилизации и скорость преобразований в ней с каждым годом все только возрастают.
—Прекрасно, допустим, мы кое-что проясним себе в этом отношении. Но что это может дать здравствующим, каким образом повлияет на их планы и действия, что изменит в ходе событий, разворачивающихся там, внизу, помимо нашей воли? — заметил Черчилль.
—Ничего, разумеется, ничего не изменит, и наше предвидение для здравствующих бесполезно, тем более, что даже их собственное знание слишком редко приносит им пользу. Но почему бы нам не оказаться в роли зрителей, пытающихся предвосхитить дальнейшие сюжеты спектакля, еще не продуманные, не известные самому его постановщику, именуемому историей. К тому же это внесет некоторое оживление в царящую здесь рутину, которой я пресытился уже сверх меры. Сказать по правде, я не предполагал, что однообразие может быть утомительней самой кипучей деятельности.
—Вы попали в точку: бездействие, действительно, составляет нашу главную проблему — оно невыносимо пресно. Находиться в состоянии инобытия для нашего с Вами темперамента прямо таки убийственно. И Вы, следовательно, надеетесь с помощью Сталина встрях-
10 |
Введение |
|
|
нуться и заодно прояснить, по возможности, текущую ситуацию и виды на будущее? — оживился Черчилль.
—Совершенно верно. Причем, не только с его, но и с Вашей помощью — подтвердил Рузвельт.
—Но зачем привлекать для решения вопроса о будущем демократии именно его — одного из самых радикальных и последовательных
ееоппонентов? Разве не было бы достаточно анализировать ее проблемы с ее сторонниками, пригласив к обсуждению лиц, более лояльных ей? — спросил Черчилль.
—Прежде всего, потому что он как ее давний враг, думает, будто знает ее пороки и слабые стороны лучше, чем кто бы то ни было. Вероятно, в этом есть доля истины. Так пусть он поведает нам о них, пусть объяснит, почему так упорно боролся с нею всю свою жизнь, преуспев, правда, не больше Дон Кихота, воевавшего с ветряными мельницами, если иметь в виду 91-й год. Нам с Вами свойственно, будем реалистами, смотреть сквозь пальцы или закрывать глаза на некоторые изъяны демократии, которые, как знать, могут со временем оказаться роковыми. Пусть же он укажет нам на них, пусть привлечет к ним всеобщее внимание, чтобы, тем самым, создать условия для сведения вреда от них к минимуму. Это будет лучшей услугой, которая только может быть оказана ей. — Пояснил Рузвельт. — Впрочем, я увлекся: никому и никакой услуги мы оказать не в состоянии.
—Что, тем не менее, не дает нам повода отказываться от плана, реализация которого хоть ненадолго скрасит невообразимую скуку нашего нынешнего существования. Я все больше убеждаюсь, что им стóит заняться. А вот чем не стóит, так это пренебрегать суждениями и оценками целой армии противников демократии. И главное, у Сталина не должно возникнуть даже намека на подозрение в том, что нами движет чувство злорадства. Поэтому, мне представляется, что было бы разумно максимально широко раздвинуть рамки дискуссии, акцентируя внимание на вопросах о предназначении государства, о механизмах реализации его целей, об оптимальной структуре институтов власти и прочее и прочее.
—Пожалуй, Вы правы, и действительно, не следует ограничиваться выяснением точки зрения лишь одного лица и на одну проблему, — согласился Рузвельт.
—Кроме того, было бы целесообразно подвергнуть анализу некоторые аспекты генезиса власти: откуда она берется, как она зарождается и формируется, а также попытаться понять, что есть государство с точки зрения общества, что представляют собой само общество, народ и нация, как таковые. Нам известны мнения на этот счет господ фило-
Введение |
11 |
|
|
софов от Платона и Аристотеля до Гоббса, Локка, Гегеля и далее. Но хотелось бы ознакомиться с суждениями самих политиков — фактических «делателей» истории. К тому же, очевидно, что чем яснее представления о причинно-следственных связях, благодаря которым прошлое превратилось в настоящее, тем точнее прогнозируется будущее. Поэтому я бы обратился с предложением поделиться своими соображениями насчет интересующих нас проблем к политическим и государственным деятелям общемирового масштаба не только близкого, но и далекого прошлого. Их реальный опыт представляет несомненную ценность. Таким образом, мы бы получили информацию непосредственно из «первых рук». Ведь главная интрига заключена не в перечислении хорошо известных или открытии некоторых неизвестных частных фактов и событий, а в осмыслении их общего подтекста, тайных пружин и скрытых мотивов, которыми руководствовались люди, облаченные властью. При свободном формате беседы с ними и при правильной постановке нами наводящих вопросов многое из тайного и скрытого может перестать быть таковым. Это даст возможность уточнить уже известные закономерности вектора движения мировой политики, и на их основе составить средне- и долгосрочные прогнозы развития предмета нашей заботы — демократии. (Даже при том, что они останутся при нас, или, как говорит Иммануил Кант, «вещью в себе»). Ведь если мы хотим различать контуры будущего, надо хорошо знать прошлое, не только историю, но и предысторию. Поэтому, уместно было бы воспользоваться услугами и этнографов, у которых есть, что рассказать о начальных путях становления власти в переходных от доцивилизованных к цивилизованным обществам. Это помогло бы воссоздать объективную картину прошлого того социально-политического фона, на котором возникла и эволюционировала демократия. Не следовало бы забывать и о философах: уж коль скоро мы решили заняться исследованием, то проведем его на должном уровне и с размахом, — все более воодушевлялся Черчилль.
— В Вашем вúдении проблемы, несомненно, есть рациональное зерно. Вы, фактически, предлагаете обсудить старую как мир тему о движущих силах истории. Вы надеетесь внести ясность в этот вопрос, что поможет, как Вам кажется, перейти от общего к частному, от всемирной истории к судьбам демократии. Но ведь общепризнанная, каноническая теория такой истории еще не создана. И мы должны взять за основу нашего анализа либо одну из более или менее популярных историософских, как выражаются профессиональные историки, моделей, либо создать свою альтернативную им модель. Но ни одна из существующих схем такого рода не представляется убедительной. Что
12 |
Введение |
|
|
же нам остается? Создавать собственную концепцию? Но оценили ли Вы масштабы трудностей, поджидающих нас на этом пути? Они таковы, что отпугивают даже специалистов, которые избегают касаться этой темы, считая, что все попытки разобраться в ней безнадежны, как Сизифов труд, — заметил Рузвельт.
—Вообще-то я не имел в виду браться за столь амбициозную задачу, как построение теории всемирной истории. Мы с Вами практики, притом совсем иного рода деятельности. Но чем больше я размышляю над Вашим предложением, тем мне становится яснее, что без уяснения ключевых движущих сил политической истории составление скольконибудь реалистичного прогноза будущего демократии просто бессмысленно. Подчеркиваю, речь идет не о том, чтобы развить или предложить удовлетворяющую всех концепцию истории вообще, в смысле хронологии всех аспектов человеческой деятельности и всех событий, которые происходили с человечеством в прошлом. Это было бы действительно безумной затеей. В данном случае я говорю о решении частного вопроса и об истории лишь в узком смысле, как об эволюции политических институтов, — пояснил Черчилль.
—Дорогой коллега! Вы пытаетесь внушить мне мысль, что выяснение движущих сил истории представляет собой частную проблему? Но ведь, в действительности, это и есть важнейшая нерешенная проблема истории как научной дисциплины. Почему естествознание развивается несравненно успешнее гуманитарных и социальных наук? Потому, в частности, что физики и химики давно уяснили себе, что все закономерности мира неорганической природы являются следствием четырех «движущих сил», четырех фундаментальных взаимодействий: гравитационного, электромагнитного, ядерного слабого и сильного. Почему так бурно развивается биология? Потому что Дарвин объяснил биологам, что эволюцией организмов движут три фундаментальные силы: наследственность, изменчивость, отбор. Правда, с каждым годом накапливается все больше фактов, что существует еще один механизм, инициирующий образование новых таксонов — групп организмов с новыми механизмами движения, пищеварения, нервной и кровеносной системами и так далее. Но главное ясно: есть что искать, и притом, искать необходимо. А как же наши историки, именующие себя историографами? Их интересуют лишь факты и их хронология. И себя они видят путеводителями по музейным залам прошлого, которое, дескать, ничему не учит, поэтому и пытаться осмыслить его — значит попусту терять время. Они вообще не признают существования такой проблемы, как движущие силы мировой истории. И сетуют на то, что якобы кто-то выдумал ее, пытаясь ею спекулировать. Тем самым, они сами