7.2. Силы движущие и тормозящие культурную эволюцию |
383 |
|
|
века — о детище социального инстинкта — римской церкви. Ее сопротивление на Западе индивидуалистический инстинкт преодолел благодаря «изобретению» протестантизма. На европейском востоке не нашлось никого, кто мог бы «заступиться» за частную собственность ввиду незрелости славянского менталитета, вступившего в контакт с цивилизацией не раньше VII–VIII вв. , с одной стороны. С другой — византийское коллективное сознание давно и прочно связало себя с православной ортодоксией.
В XIX–XX вв. вызов демократии бросил новый соперник из стана социального инстинкта и массовой психологии — идеология в лице марксизма и его генетического собрата-конкурента фашизма. Заключив временное перемирие с первым из них как с меньшим злом, демократия в очередной раз праздновала победу во 2-й Мировой войне, теперь уже над фашизмом. А затем, переиграв СССР в холодной войне, она расправилась и с советским марксизмом. (Многие русские и сегодня видят в США своего личного врага, тогда как эта война была навязана как им, так и американцам товарищами Марксом, Энгельсом, Лениным и Сталиным). Начало XXI в. преподнесло демократии новых тайных и явных противников той же природы — национальные и религиозные предрассудки.
Итак, кого можно считать союзником демократии и кого — ее противником? К первым я бы причислил частную собственность, рыночные отношения, рациональное коллективное сознание и психологию b-индивида, или бигмена, как называют этнографы тот склад людей, который увидел свет в среде первых земледельцев. Уже в эпоху неолитической революции его отличала необычная для охотникасобирателя одержимость трудовой деятельностью, страсть к лидерству
впроизводственной сфере, которая со временем и в благоприятных условиях породила и частную собственность, и рыночное производство. Он первый и самый последовательный защитник демократических свобод, гарантирующих ему, в том числе, «свободу рук» предпринимательства, стимулирующего прогресс материальной культуры.
Кврагам демократии можно смело отнести культурные традиции социализма, идеологию, парализующую свободу рационального мировоззрения, а также психологию α- и ординарных о-индивидов. Здесь следует подчеркнуть один нюанс. Демократия прекрасно осознает, что
влице α- индивидов она имеет своих явных и скрытых оппонентов. Тем не менее, вместо конфронтации с ними она их «приручает» — ставит их в условия, дающие им возможность реализовать свои потенциалы не во вред, а к пользе для общества. Так, если при автократии α- правитель, как правило, стремится сохранить и упрочить свою власть,
384 |
Глава 7. Восток—Запад: подведение итогов |
|
|
за счет ущемления интересов других генетических α-индивидов, демократия, напротив, дает им возможность проявить себя на любых доступных им поприщах. В частности, на политическом, куда каждый может вносить свои идеи, предложения и решения злободневных проблем. Эти идеи и решения, проходя «естественный отбор» политических баталий, обретают «право жизни». Тем самым, в выигрыше оказывается и α-индивид, утоливший свое честолюбие, и общество, принявшее его посыл. Вместе с тем, чем большую роль в становлении нации сыграли антидемократические факторы, чем сильнее ее связь с социалистическим прошлым, тем активнее ее сопротивление демократическим преобразованиям. Иллюстрацией сказанному может служить Россия.
Порвать с социалистическими корнями ей гораздо труднее, чем прочим странам Запада в силу наличия у нее всех вышеназванных причин. В российском менталитете авторитаризм имеет верных приверженцев еще с эпохи Рюрика. Монголы внесли в эту традицию дополнительную сильную струю. Иван Грозный сделал все, чтобы оградить своих подданных от «заразы» демократии. Той же целью руководствовался Петр I, хотя и действовал другими методами. Романовы всячески лелеяли институт самодержавия. Большевики не только не ослабили, но даже усилили давление на коллективное сознание нации, навязывая ему идею о необходимости для страны не просто сильной, но предельно централизованной, тоталитарной власти. Таким образом, в отношении характера власти все российские «верхи» во все времена были совершенно единодушны, видя свой идеал в восточной деспотии. Интересно, что этот идеал находил и сегодня находит встречное понимание «низов», которые признают для себя необходимым сплачиваться вокруг власти во имя сохранения «целостности и величия России».
Развитию патриотизма такого сорта способствовали, во-первых, гигантская территория страны, взращенной под сенью самодержавия и порождавшей чувство превосходства над близкими и дальними соседями. Во-вторых, ностальгическая память о том недавнем прошлом, в котором большевистская Россия играла роль если не первой, то второй мировой сверхдержавы. В-третьих, марксистское представление о справедливости принципа уравнительного равенства в бесправии и нищете, которое было близко народу, веками прозябавшему за гранью нищеты и не ведавшему о понятии права. В-четвертых, представление об особом пути России, отвергающей все «низкое и бездуховное», идущее с Запада. В-пятых, отсутствие у народа привычки жить собственным умом и полагаться на самого себя, боязнь свободной инициа-
7.2. Силы движущие и тормозящие культурную эволюцию |
385 |
|
|
тивы и ориентация на «начальство». «Вот барин придет, барин нас рассудит» — этот лозунг и сегодня остается наиболее популярным в сознании народа, страшащегося самостоятельности, не одобренной «сверху». Ибо и то, и другое представляются в его воображении врагами государства, покушающимися на «святое» — на его суверенитет
играницы.
—Если позволите, я проведу бросающуюся в глаза параллель между сегодняшней Россией начала ХХI в. и Византией начала Х в., — подхватил его мысль Геродот. — Здесь, как и там мы видим то же господство над всеми возвышающейся пирамиды самодержавия, на вершине которой пребывают верховные правители, избираемые их предшественниками. Чуть ниже располагается чиновничье-«силовая» элита, сросшаяся с прирученной олигархией. Еще ниже — верноподданническая судебная система. Несколько в стороне возвышается церковь, выполняющая сугубо утилитарную роль подпорки светской вертикали власти. И вот вся эта махина покоится на массе социально инертной, политически незрелой и хранящей покорное молчание массе населения, продолжающей столетиями терпеть тяготы и издержки своего положения из чувства патриотизма. Было бы печально, если бы эта параллель распространялась на будущее, закончившееся для Византии столь трагично.
—Но нельзя сказать, что в русской среде никогда не вызревал протест против столь не свойственного свободной нации инфантилизма, — возразил Юнг. — Вспомним, например, о декабристах. Казачество также рождено было сходным протестным движением. Но уходившие в казацкую волю (пустующих и неосвоенных земель всегда было много в русском государстве) обрекали остававшихся в барской зависимости соотечественников на еще более тяжкую участь. Потому что протестная энергия направлялась не на изменение системы, а в сторону — на изменение своего личного статуса. В силу чего противоречия между коллективистским и индивидуалистическим началами в национальном сознании не разрешались. Так необъятные просторы страны сыграли весьма консервативную роль в самосознании нации: тот, кто мог способствовать его преобразованию, не только не содействовал, но напротив, пусть неосознанно, но все же, противился ему.
Современные вершители судьбы России стоят перед сложной дилеммой. С одной стороны они видят, что в то время, как СССР топтался в социалистическом болоте, Запад шел вперед, и тем доказал преимущество демократии. С другой стороны, российские демократы первой волны настолько дискредитировали ее идеалы и принципы, что их усилиями она предстала перед нацией виновницей всех бед послед-
386 |
Глава 7. Восток—Запад: подведение итогов |
|
|
него времени. Отсюда в обществе возникает сомнение в том, что она в состоянии справиться с проблемами ускорения развития страны. А последнее обстоятельство порождает искушение вновь поставить на авторитаризм, традиции которого еще слишком сильны и популярны в массах. Вот почему, кстати, в то время, как демократическая интеллигенция воюет с памятью о Сталине, как символе зла социализма, народ хранит память о нем, как о создателе сверхдержавы и спасителе нации.
Оставаясь в плену самодержавных идей, «верхи» обманывают самих себя и общество рассуждениями о какой-то мифической особой духовности русской нации, о каком-то мистическом будущем России, в котором ее ждет достойное ее величия место. Но время авторитаризма кончается и для России. Тех мелких и средних частных собственников и активных участников рыночных отношений, без которых не мыслится никакое современное развитое общество, и которые в свое время обручили Западную Европу с демократией, становится и в России все больше. Вопреки всем усилиям «верхов» они начинают играть в ее экономике роль, даже более значимую, чем вскормленные властью олигархи. Они-то и совершат реформистские по форме, но революционные по содержанию преобразования, в которых остро нуждается Россия, и которых требует время.
—Простите, что вмешиваюсь в ход Ваших рассуждений, но я подозреваю, что как раз этого стремятся не допустить, как Вы говорите, «верхи», — прервал монолог Юнга Аристотель. — Иначе непонятно, почему они с таким упорством продолжают держать Россию на «нефтегазовой игле». Мне представляется, что именно затем, чтобы не дать развиться упомянутому Вами сословию мелких и средних предпринимателей — становому хребту демократии.
—Рано или поздно углеводороды перестанут быть главным источником энергии для мирового производства — возразил ему Юнг —
Итогда России придется пересмотреть свою внутреннюю политику. Но не будет ли для нее это слишком поздно, вот в чем вопрос. И еще. Россия стремится быть среди мировых лидеров технологического прогресса. При этом, как справедливо было замечено, ее «верхи» всеми способами препятствуют расширению влияния класса мелких и средних предпринимателей во избежание, якобы, ослабления вертикали власти. Но следует выбирать одно из двух. Либо ты принимаешь демократию и поддерживаешь ее усилия вывести страну в число лидеров прогресса, но теряешь авторитарный характер власти, либо сохраняешь ей верность ради традиционных ценностей, но тогда тебе следует согласиться с ролью вечного аутсайдера прогресса. Без желания взо-
браться |
на |
гору, |
не |
окажешься |
на |
ее |
вершине. |
7.2. Силы движущие и тормозящие культурную эволюцию |
387 |
|
|
— Я склонен думать, что русские придут к демократии одними из последних. Это будет их платой за ностальгию по «державности». В объятьях авторитаризма их «верхи» будут удерживаться страхом за свои территории и целость страны. Движимые тем же страхом «низы» будут готовы терпеть свое униженное положение. А «третий класс» — 18 миллионов своими руками создающих все материальные богатства страны подавляются не физически, но иезуитски: административно и законодательно. Они зажимаются в такие железные тиски, что у них едва хватает сил, чтобы держаться на плаву. Им не до протестов. И едва ли в обозримом будущем их положение изменится, — согласился Аристотель.
— Мотивы своего обращения к патерналистской политике, которой руководствуются современные власти Китая, те же, что и у кремлевских владык, — продолжал свой монолог Юнг. — Они оправдывают ее стремлением сохранить целостность, а также культурные традиции и ценности Поднебесной. При этом они ссылаются на своеобразие своей цивилизации и на еще более глубокие, чем в России корни авторитаризма, уходящие в конец III–начало II в. до н. э., к временам Цинь Шихуанди. Тщась доказать, будто рыночные отношения могут вполне успешно развиваться и под крылом КПК, они пребывают в эйфории от экономических достижений страны. Но руководство партии забывает о все том же важнейшем человеческом факторе. Жители Гонконга — бывшей английской колонии Англии хорошо усвоили азы демократии и тот факт, что сама демократия не противоречит, а скорее благоприятствует китайскому менталитету. Поэтому есть надежда, что этот урок будет усвоен Китаем достаточно скоро. Дисциплинированность, трудолюбие и целеустремленность этой нации, помноженные на свободу творчества во всех тех областях человеческой деятельности, которую предоставляет демократия, может принести ей плоды, невиданные в истории. Но при одном непременном условии — если она избежит болезни, именуемой шовинизмом, и не станет доказывать всему миру свою исключительность и избранность, свое превосходство над всеми прочими. Лечение этой болезни всегда дорого обходится не только окружающим, но и, прежде всего, самой больной.
Самые серьезные сомнения в способности отразить угрозы социального инстинкта возникают у меня, когда я размышляю над отношениями между исламом и демократией. Одно ближневосточное учение
— христианство последняя кое-как переварила, частью соблазнив его частной собственностью, частью «приручив» его бичом критики Просвещения. Со вторым авраамическим учением дело может обстоять иначе. Хотя бы потому, что он не делает различия между частной и