6.2. Двухпартийная система как метод и средство |
323 |
|
|
ровным счетом. В американской истории не могло бы появиться упоминания о том, чего не было. Хотим мы того или нет, нельзя не признать, что центральным пунктом и болевой точкой противоречий между Севером и Югом были не столько действительно имевшие место серьезные экономические, политические или финансовые разногласия, сколько все же моральные соображения. Не существовало бы их, не произошло бы никакой сецессии и последовавших за ней событий. В конечном счете, все сводилось к тому, что южане отстаивали свое право оставаться рабовладельцами, северяне сражались за право афроамериканцев обрести свободу. И, коль скоро Вы сослались на слова Линкольна, я также напомню его слова о том, что «дом, который распался на куски, не может стоять. Я полагаю, что наша система управления, в которой половина стоит за рабов, а половина — за отмену рабства, не может быть стойкой». Из сказанного можно было бы сделать вывод, что главную задачу для себя Линкольн видел в том, чтобы всеми доступными ему средствами предотвратить раскол страны. Но, будучи реалистом и прагматиком, он отчетливо осознавал, что главное зло для нее представляет именно рабство, поляризующее американское общество. Поэтому, несмотря на то, что он не был фанатиком аболиционизма, рабство было ему отвратительно, и он без колебаний принял вызов, брошенный ему южанами.
— Я полагаю, господин Токвиль «вскрыл» истинную причину Гражданской войны, которая, впрочем, не является секретом для большинства непредвзятых исследователей, — заметил Рузвельт, одобрительно кивая головой и улыбаясь Токвилю.
6.2. Двухпартийная система как метод и средство
Получив столь авторитетную поддержку своим словам, тот продолжал. — Эта война явилась чрезвычайной мерой разрешения неразрешимого конфликта, возникшего из-за столкновения интересов в отношении рабовладения между двумя большими группами американского общества. Дальнейшая внутриполитическая история США развивалась в гораздо менее острых формах, в русле, главным образом, словесных баталий, ведшихся между политическими партиями по вопросам управления страной. Выше я говорил о том, что характер анг- ло-американской цивилизации явился результатом двух совершенно разных начал, которые весьма часто находились в противоборстве друг с другом. Я имел в виду приверженность религии и дух свободы. Причем первое начало представлялось незыблемым и статичным, второе
324 |
Глава 6. Рождение и эволюция США |
|
|
— динамичным, подверженным постоянному движению, преобразованию и усовершенствованию различных аспектов общественной жизни. Меня поправили, заметив, что специфически протестантский вариант христианства сам, в свою очередь, был порожден стремлением к свободе… предпринимательства. Поэтому следует говорить не о двух, а лишь об одном начале — индивидуализме, производящем эти два различных, но взаимодополняющих феномена. Но если это и так, то несомненно бесспорно другое. Что два начала включает в себя характер политической деятельности американцев. В ней с одной стороны — недоступное переменам, чуть ли не сакральное отношение к духу и букве Конституции, с другой — нечто столь податливое и гибкое, что кажется, может принимать любой оборот и как угодно комбинироваться в зависимости от потребностей текущего момента. Здесь я имею в виду институт многопартийности, а также политические убеждения и пристрастия. Американцы в массе своей необыкновенно законопослушны и, вместе с тем, необычайно активны в области законодательных инициатив, исходящих от партий, и в части претворения их в жизнь.
Триада из Конституции, принципа разделения власти и системы «сдержек и противовесов» создала предпосылки, благоприятствовавшие развитию американской цивилизации. Чтобы перевести возможность в реальность требовался механизм активизации созданного потенциала. Этот механизм был найден в лице свободной конкуренции партий, выражающих существенные интересы больших групп политически активных граждан. Ибо только такого рода конкуренция позволяет выявлять и находить решения наиболее злободневных проблем развивающегося общества на основе приемлемого для всех сторон компромисса. Вместе с тем, особенное достоинство демократии состоит в том, что, выражая интересы большинства, она не подавляет интересы также и меньшинства, позволяя озвучивать надежды и чаяния не только больших, но и малых политически активных групп граждан. И когда их голос, усиленный посредством партийного рупора, становится слышимым и признается не противоречащим общему благу, он становится движущей силой позитивных перемен. Ведь демократия питается инициативой снизу из множества взаимно противоречивых источников. Поэтому поиск консенсуса становится для нее категорическим императивом, как выразился бы Иммануил Кант. Демократия — дитя компромисса, социально-политическая система, признающая право каждого индивида выбирать свой жизненный путь, не ущемляющее подобное же право других. Таким образом, она признает, что благо одного достигается не за счет блага других. В отличие, например, от ав-
6.2. Двухпартийная система как метод и средство |
325 |
|
|
тократии, которая выражает интересы одиночек, либо чрезвычайно узкого круга людей и не развязывает узлы противоречий, существующих в любом обществе, а еще туже затягивает и консервирует их, сохраняя за собой привилегии и льготы, недоступные другим. Вот почему главным, ключевым признаком демократии можно признать свободу межпартийной конкуренции, которая разрешает существующие и возникающие противоречия и, тем самым, удовлетворяет частные и общественные интересы гораздо эффективней и плодотворней, нежели любое авторитарное правление, подавляющее конкуренцию. Вместе с тем, эта свобода дает социально-политической системе общества возможность совершенствоваться до бесконечности. Демократия не есть достигнутый, а потому застывший, мертвый идеал. Она открыта развитию, в отличие от авторитаризма, совершенно лишенного возможности эволюционировать, как показывает опыт традиционных цивилизаций Востока.
Но мы бы ошиблись, признав демократию панацеей от всех бед, подстерегающих цивилизованное общество. Поскольку уже дело людей выбирать, как им пользоваться преимуществами демократии, и даже пользоваться ли ими вообще. Ведь она не дар свыше, а результат длительной, упорной борьбы за права, противоречащие сложившимся политическим, хозяйственным или культурным обычаям. Инертность населения — тех, кто не способен (в силу тех или иных причин), или не стремится отстаивать свои частные интересы и гражданские права, слишком часто служит более серьезным препятствием для победы демократии, нежели прямое противодействие ее открытых врагов. К тому же и распоряжаться ее возможностями следует с умом и ответственно. Безответственные же невежды, оправдывая свои глупости ссылками на ее авторитет, лишь порочат ее репутацию в глазах обывателей. Еще больший вред наносят ей ее скрытые враги — демагоги и олигархи, творя беззакония и прикрываясь ее добрым именем как эгидой для сокрытия своих корыстных целей.
Зная мое пристрастие к поиску первоисточников того или иного явления, вы не удивитесь тому, что анализ истории политических партий США я начну с их предистории. Не успели улечься страсти по поводу выборов Джорджа Вашингтона первым президентом США, как назначенный им министром финансов (генеральным казначеем) Александр Гамильтон начал собирать коалицию для реализации своего амбициозного финансового плана. Цель последнего состояла в том, чтобы выплатить государственный долг, накопившийся за время войны, восстановить кредит, а также устойчивость денежной системы. Но план не ограничивался этих назревших проблем, он метил на перспек-
326 |
Глава 6. Рождение и эволюция США |
|
|
тиву. Предполагалось, что в общую сумму госдолга будут включены также и долги штатов, для покрытия которых необходимо было вводить налоги на население, главным образом, в виде акцизов на спиртные напитки. Тем самым Гамильтон усиливал вертикаль власти, ограничивая полномочия и влияние штатов, привязывая их кредиторов к центральному правительству, а также создавая прецедент для дальнейшего увеличения федеральных налогов.
Сомнений в том, что раздувшийся госдолг следовало выплачивать, ни у кого не было. Проще всего обстояло дело с выплатой прозрачного внешнего долга. Но спекулянты и здесь нашли возможность заработать капиталы. Переправляя за границу государственных бумаг на миллионы, «мелочь» в виде сотен тысяч они прибирали к своим рукам. Еще прибыльнее для спекулянтов стала акция по выплатам внутреннего долга. К началу функционирования кабинета Вашингтона более 80 % обесценившихся долговых бумаг осело в карманах вторичных вла- дельцев-перекупщиков. Однако очень скоро, по мере укрепления государственной машины и общей стабилизации обстановки цены на федеральные обязательства резко пошли вверх. И к осени 1789 г. все 40 миллионов суммарного внутреннего долга оказались поделенными между лишь 15–20 тысячами кредиторов-спекулянтов, в основном, из северных штатов. В результате торгово-промышленная буржуазия Севера стала владельцем огромного капитала, который еще необходимо было освоить, активизировать, заставить работать. Чтобы добиться осуществления этой стратегической задачи, нацеленной, в том числе, на усиление прерогатив федеральной власти, Гамильтон настаивал на создании центрального банка. Последний был призван решить проблему острой нехватки свободной звонкой монеты, стабилизировать курс доллара и финансировать крупную буржуазию непосредственно за счет государственных средств. Сторонники Гамильтона — в основном предприниматели, финансисты и спекулянты, которых стали называть федералистами, были довольны.
Проект, однако, столкнулся с упорной оппозицией со стороны землевладельцев всех рангов, мнение которых выражал Томас Джефферсон. Он апеллировал, в частности, к конституции, настаивая на том, что образовать этот банк, значит выйти за пределы полномочий, предоставляемых ей правительству. Это значит «завладеть безграничной сферой власти, не поддающейся более каким бы то ни было ограничениям», как он выражался. Гамильтон парировал его слова доказательством того, что «подлинным критерием конституционности… должно быть отношение целей и средств — характера средства, используемого для осуществления полномочий, и цели этих полномо-
6.2. Двухпартийная система как метод и средство |
327 |
|
|
чий». Парадоксально, но Гамильтон, фактически, развивал мысль Джеймса Мэдисона — единомышленника Джефферсона о том, что «если ставится цель, то дозволены и средства, если придается общая власть для достижения какой либо цели, то сюда включаются и любые частные полномочия, служащие этой цели». Мнение Гамильтона взяло верх. Тем самым государству предоставлялась возможность впредь наделять себя любыми полномочиями, прямо не запрещенными конституцией, а последней была придана гибкость, которая позволила приспосабливать ее к нуждам времени без больших текстуальных изменений. Еще одна инициатива, продавливаемая Гамильтоном, касалась стимулирования развития промышленности и организации мануфактур для обретения страной экономической независимости и создания мощного военно-экономического потенциала. При этом, в отличие от Адама Смита, полагавшегося на «невидимую руку» рынка, он считал, что на той начальной стадии экономического развития, на которой находилась Америка его времени, ей следовало опираться на твердую руку государства. Естественно, что этот государственный протекционизм должен был осуществляться за счет массы мелких собственников, в сущности — всего населения страны. Программа была принята с восторгом самыми состоятельными слоями США, но холодно — самыми широкими.
Недовольство фермерской в основе республики конверсией государственного долга, введением крайне непопулярных налогов, учреждением Национального банка, разгулом спекуляции и стремительным обогащением буржуазии северо-востока только нарастало. Союз последних с плантаторами юга, заключенный на конституционном съезде, начал давать трещины. Конгресс и штаты стали размежевываться по региональному признаку — Север против Юга. Благая цель, которую ставил перед собой Гамильтон — национальное единение — не только не приближалась, но напротив, отдалялась. Тем более, что финансовый кризис 1792 г. поколебал экономическое благополучие страны. Оказалось, что ни материальная ее база, ни финансовая система, ни людские ресурсы еще не были готовы к промышленному перевороту, на который ее толкал Гамильтон, не считаясь с естественной инерцией развития. Ко всем прочим неприятностям, посыпавшимся на министра финансов, его заподозрили в аристократических и промонархических убеждениях. А монархия в сознании народа ассоциировалась с недоброй памятью об английском владычестве. Поэтому кличка «монархист» воспринималась как позорное клеймо в молодой республике. Чем и воспользовались основательно укрепившие свои позиции противники федералистов для их дискредитации, пугая общественность