228 |
Глава 4. Вариации на заданную тему |
|
|
венно патриархальный или вспомогательный характер домашней прислуги.
—Вы держитесь мнения только буржуазных фальсификаторов истории, и отвергаете аргументы истинных историков, — сказал Сталин, скрывая раздражение.
—Я слишком стар во всех смыслах, чтобы страдать субъективизмом, — заметил Геродот едко.
—Господа, не вижу причин для повышения тонуса дискуссии, — вмешался в их полемику Черчилль, — наши мнения в нашем нынешнем состоянии не имеют никакого реального значения и никого, кроме нас самих не интересуют. Поэтому предлагаю ограничить диспут констатацией факта расхождения во взглядах на марксистскую модель всемирной истории среди уважаемых персон.
—Допустим, особенно в начальный период становления, феодализм действительно представлял собой специфически европейское явление. Однако, в конечном счете, он вылился в тривиальный абсолютизм всюду: в Англии Генриха VIII, во Франции Людовика XIV, в Испании Филиппа II, в России Петра I, в Пруссии Фридриха II. Никто не станет отрицать, что стиль правления этих монархов мало, чем отличался от образа правления древних и современных им деспотов Востока. Как Вы объясните этот парадокс? — спросил Рузвельт Геродота.
—Ваше утверждение относительно тривиальности образа правления при абсолютизме не вполне корректно, — вмешался Черчилль.
—Между ним и восточной деспотией существовали серьезные различия, о которых поведал нам господин Макиавелли. «Тривиальный», как Вы утверждаете, европейский абсолютизм не только просуществовал несравненно меньше времени, чем восточные деспотии (всего ка- ких-то два–три столетия), но и отличался от них своим «содержанием». Именно, он обладал весьма относительным характером, если уместно так сказать. В Европе даже самые могущественные монархи не могли пренебрегать законами, общественным мнением и подданными в лице, по крайней мере, ближайшего окружения, городов, духовенства, аристократии и даже третьего сословия. Мало того, от последних они находились в определенной финансовой зависимости, постоянно нуждаясь в средствах на ведение войн, содержание двора и так далее.
—Тем не менее, абсолютизм явился последним звеном эволюционирующего феодализма, отрицающим сам феодализм, как выразился бы почтенный Гегель. Чем была вызвана эта эволюция, — вновь обратился с вопросом к Геродоту Рузвельт.
—По-видимому, необходимостью преодоления тенденций сепаратизма, присущих всем вновь создающимся цивилизациям, — был от-
4.5. Резюме |
229 |
|
|
вет. — Французская нация сложилась из галльских и германских племен, латинских поселенцев и норманнов. Трудно вообразить, как могло произойти их слияние, если бы не воля королей Франции династий Капетингов, Валуа и Бурбонов, насильственно принуждавшая их к этому. Невозможно себе представить, чтобы синтез кельтов, германцев (англов, саксов и ютов), датчан и офранцуженных норманнов в единую английскую нацию происходил добровольно и бескровно. Испанцы лишь при Филиппе II разрушили своего рода «Берлинскую стену» между Кастилией, Арагоном, Гранадой и Наваррой. Чтобы пресечь взаимные распри восточнославянским племенам пришлось призвать на правление тех же норманнов-варягов. Тем не менее, для образования единой русской нации потребовался железный кулак московских князей — потомков Рюрика. Среди моих соотечественников — современников не нашлось никого, кто смог бы преодолеть взаимную вражду афинян и спартиатов с их союзниками. Мешала полисная демократия. Александру удалась его затея лишь потому, что греки, верные своим полисным традициям, истощили свои силы в междоусобицах. А среди немцев вплоть до 1871 г. не нашлось никого, кто справился бы с миссией объединителя нации. Поэтому я склонен думать, что деспотия не всегда противоречит интересам общества.
— Более того, я настаиваю на необходимости быть одному, если желаешь преобразовать существующий порядок вещей, — заметил Макиавелли. — Надо принять за общее правило, что никогда или почти никогда ни одна республика и ни одно царство не было хорошо устроено или преобразовано, если основателем его не было одно лицо. Необходимо, чтобы воля одного давала государству его порядок, и чтобы единичный ум одного распоряжался всеми его учреждениями. Вот почему мудрый учредитель республики, одушевленный одним желанием служить не лично себе, а общественной пользе, заботящийся не о наследниках своих, а об общем отечестве, должен всеми силами стараться достигнуть единовластия. Ни один умный человек не будет упрекать его, если при устроении государства или при учреждении республики он прибегнет к каким-нибудь чрезвычайным мерам. Пусть обвиняют его поступки, лишь бы оправдывали результаты их, и он всегда будет оправдан, если результаты окажутся хороши. С другой сто-
роны, если один человек может устроить государство, оно будет недолговечно, если порядок, учрежденный в нем таков, что всегда требует одного правителя. Государственный порядок хорош только тогда, когда представлен попечению большинства и когда охранение его вверено большинству. На Востоке одни династии с легкостью сменяли другие, в частности, потому, что за ними стояли интересы не всего об-
230 |
Глава 4. Вариации на заданную тему |
|
|
щества в целом, а лишь их приближенных и зависимых от них вооруженных сил.
—То есть, Вы хотите сказать, что стремление к абсолютизму европейских монархов было оправдано, но только в течение того времени, как их устремления способствовали образованию европейских наций? А, исполнив свою миссию, они стали создавать помехи для дальнейшего развития тех же наций? — спросил Геродот.
—Именно так, — отвечал Макиавелли.
—Но тогда чем объяснить тот факт, что те же династии, в конечном счете, перестали удовлетворять своему предназначению. Что их погубило? — задал вопрос Рузвельт.
—Полагаю, объяснение состоит в уже упоминавшейся мною триаде: частной собственности, философии и церкви, — сказал Геродот.
—Но каким образом собственность сыграла роль гробовщика абсолютизма?
—На этот вопрос, я думаю, ответ лучше всего искать у Локка. Может быть, прислушаемся к его мнению? — обратился к Локку Геродот.
—Я, если Вы помните, тоже уже имел возможность заметить, что главной целью гражданского общества является сохранение жизни, свободы и собственности граждан, — согласился взяться за объяснение Локк. — Что касается их жизней, то в их сохранении заинтересовано любое государство, так как чем больше подданных, тем больше самых разнообразных возможностей ими манипулировать у власти. Свобода подданных — понятие для власти рискованное, если не сказать — опасное. Но к рабству, рано или поздно, привыкают. Остается собственность, участвующая в рыночных отношениях, и в силу этого
—единственная субстанция, остающаяся непокорной тирании. Поскольку каждый участник рыночных отношений, вынужденный «играть» сам за себя, не может не требовать строгого соблюдения законов рынка и честной конкуренции, основанных на признании полного равноправия всех «игроков». Требовать от кого? Разумеется, от власти. И если она не соглашается на выполнение этого условия, он предпринимает все, что в его силах, для ее смещения и установления той власти, которая готова считаться с его нуждами. Когда подобных ему набирается множество, последнее становится силой, способствующей замене монархии олигархией, и олигархии — демократией. Поэтому
частную собственность и рыночные отношения можно считать движущими силами политического развития цивилизованного общества в его дальнейшем поступательном движении к гражданскому
4.5. Резюме |
231 |
|
|
обществу. Таким образом, то, что является началом всякого политического общества и фактически его составляет, — это всего лишь согласие любого числа свободных людей, способных образовать большинство, на объединение и вступление в подобное общество. И именно это, и только это дало или могло дать начало любому законному правлению в мире. Как только европейское третье сословие, объединенное стремлением вкушать плоды частной собственности, приобрело достаточный вес, оно сместило монархии, противившиеся их намерениям, с их тронов. Свобода, не ставящая себе целью свободу частной собст-
венности, отказывающаяся видеть в ней свою союзницу, в условиях цивилизации не способна защитить себя в качестве политической свободы.
—Иначе говоря, в действиях Тюдоров и Габсбургов, Рюриковичей
иРомановых, Капетингов, Валуа и Бурбонов мы можем видеть проявление усиления либо самого социального инстинкта, либо его влияния, происходившего параллельно увеличению численности населения Европы. С другой стороны, если индивидуальный инстинкт самосохранения не сдает своих позиций, и также усиливается благодаря развитию чувства частной собственности, то он должен, в конце концов, смять своего противника, если тот не желает уступать. Так или в таком случае в огне революции рождается демократия — вставил свое замечание Юнг.
—Доктор Юнг оседлал своего боевого коня, пряча улыбку, сказал Черчилль. — Но возможно он опять прав, и все что происходит с нами, имеет основание в глубинах подсознательного, инстинктов и рефлексов не менее, а даже более, чем в рефлексии.
—А каким образом психология может быть связана с ролью церкви в крушении европейских абсолютизмов, как утверждал Геродот? — спросил его Рузвельт.
—У меня нет ответа, — сказал Юнг.
—Пожалуй, я могу пояснить мысль Геродота ссылкой на историю Италии, — сказал Макиавелли. — Мы, итальянцы, обязаны были, прежде всего, нашей церкви и нашему духовенству тем, что так долго не могли соединиться в единую нацию. Церковь держала нашу страну в несогласии. А ведь опыт показывает, что ни одна страна никогда не бывала согласна и благополучна, если не соединялась вся под властью одной республики или одной монархии, как Франция и Испания. Церковь приобрела у нас и сохранила временную власть, но никогда не была настолько могущественна и достойна, чтобы занять всю Италию
исделаться в ней единодержавной. С другой стороны, она была так слаба, что из страха лишиться временной власти постоянно призывала
232 |
Глава 4. Вариации на заданную тему |
|
|
на помощь себе всех, кто мог ее защитить ее против другой, слишком усиливавшейся в Италии власти. Что и было причиной, почему она всегда разделялась между множеством князей и владетелей, подвергалась таким раздорам и была так обессилена, что готова была сделаться добычей не только могущественных варваров, но и первого нападающего. Поэтому церковь в Италии не то, чтобы способствовала устранению абсолютизма, но даже не позволила ему утвердиться в ней. Церковные же раздоры и злоупотребления Рима спровоцировали тридцатилетнюю войну в Германии, более, чем на два века отсрочив ее политическое объединение. А дурные примеры, показываемые народу католическим духовенством во Франции и православной церковью в России, в очень большой степени способствовали умалению авторитета монархии в них. Результатом чего явились и падение Бастилии и баррикады на улицах Петербурга. Кстати, я думаю, что та легкость, с которой Генрих VIII «поменял веру» ради решения своих династических проблем, в значительной степени поколебала статус верховной власти даже в Англии, чем и воспользовался Кромвель. Гнилой дух нравственной нечистоплотности рано или поздно поражает даже самый здоровый и крепкий государственный организм.
—Трудно не признать справедливость Ваших слов. Остается теперь понять роль философии в возрождении демократии в Европе, начавшем происходить спустя 22 века после ее гибели в IV в до н. э., — сказал Рузвельт. — Но кто мог бы взять на себя труд осветить нам этот вопрос?
—Я попробую предложить свое толкование, — вызвался Руссо.
—Но прежде позвольте мне выразить свою солидарность с идеей господина Локка. Несомненно, что право собственности — это самое священное право из прав граждан и даже более важное в некоторых отношениях, чем свобода, хотя бы потому, что она есть истинное основание гражданского общества и истинная порука в обязательствах граждан. Именно поэтому власть, посягающая на право граждан владеть собственностью и преумножать ее, не может быть терпима свободными людьми. Теперь — о философии.
Я не открою секрета, заметив, что в Европе очень большое значение всегда придавалось общественному мнению. В Средние века его формировали, прежде всего, церковь, а также, и в этом состоит уникальная особенность Европы, — философия и естествознание. Так как церковь, как было сказано, во многом дискредитировала собственные идеалы, и поскольку философия своей приверженностью строго критическому и рациональному мышлению привлекала на свою сторону лучшие умы эпохи, она-то и стала со временем определяющим факто-