208 |
Глава 4. Вариации на заданную тему |
|
|
В этом смысле он напоминает императоров-садистов Нерона и Калигулу. Трудно спорить с тем, что утверждение единовластия всегда и всюду встречалось с ожесточенным сопротивлением сил, которых можно назвать одним словом — сепаратистскими. Цинь Шихуанди сократил свою жизнь, и прославился своими чрезвычайными мерами, подавляя их. Но главный вопрос в том, как эта борьба, часто выливающаяся в террор, отражается в сознании подданных. Одно дело, если они осознают, что он направлен против идеи сепаратизма, которую стремятся реализовать определенные лица, заслуживающие преследования и наказания. И другое дело — когда удар направлен не только непосредственно в виновных, но и ко многим, совершенно очевидно не причастным к преступлению. Когда удары сыплются безадресно, сумбурно, вслепую, побуждаемые маниакальным, недостойным правителя чувством безотчетного страха и извращенной жестокости, это деморализует и дезориентирует общество. Это оставляет в его коллективном сознании, как выразился бы уважаемый Дюркгейм, глубокую, долго не заживающую травму. Общество делается бесчувственным к страданиям как таковым, лишается понятия достоинства и чести, его воля к достижению справедливости парализуется. Что развращает власть и подданных в равной мере. Ибо если конечной целью всех наук и искусств является благо, то высшим государственным благом является справедливость, то есть то, что служит общей пользе. Будь строг, но справедлив, и тебя поймут, строгость примут. Действия Карла IX и Карла V всем были понятны: они пресекали протестантскую ересь. Вот в чем их отличие от Ивана IV. В свою очередь, Хаммурапи, чтобы никто не мог усомниться в его беспристрастности, даже высек свои законы в камне, для всеобщего ознакомления с ними.
— Обычаи цивилизованного варварства, если можно так выразиться, порожденные эпохой Ивана Грозного, надолго завладели генетической памятью русских правителей, — дополнил его слова Алексеев. — В эпоху Петра Великого страшная дикость нравов, полное равнодушие, если не страсть к различным истязаниям и к мучительствам достигли на Руси самого пышного расцвета. Так, монарх собственноручно казнил 80 стрельцов, заставив боярина Плетнева держать при этом преступников за волосы. Более того, он достиг, можно сказать, виртуозности в «искусстве» издевательства над своими подданными. Не совершившему никакого преступления сановнику, не терпевшему, однако, уксуса, он приказал однажды влить в рот целый флакон этой жидкости. Питавшие отвращение и страх перед покойниками должны были, по его приказу, ходить в анатомический театр и разрывать зубами мускулы трупов. При Анне Иоанновне страх разлился по всей Рос-
4.2. Иван Грозный из семейства Рюриковичей |
209 |
|
|
сии. Ложась спать вечером, нельзя было поручиться за себя, что не будешь к утру в цепях, хотя бы не знал за собой никакой вины. Человек не сделал никакого преступления. Вдруг его схватывают, заковывают в кандалы и везут в Москву, в Петербург, неизвестно куда. За что? Когдато, года два назад он разговаривал с каким-то подозрительным человеком. О чем они разговаривали, вот из-за чего вся тревога, страхи, пытки. Только к середине XIX столетия были отменены пытки и публичные наказания для «слабосильных». Только в 1863 г., были отменены безобразные экзекуции средних сословий на площадях. Крестьяне же подвергались телесным наказаниям — поркам, битью батогами и шпицрутенами вплоть до 1904 г., то есть долго еще после отмены крепостного права.
А что — церковь? — спросите вы. Церковь не молчала. Она публично заявляла, что … умывает руки в вопросе об унизительных для любого человека телесных наказаниях. В частности, митрополит Филарет утверждал, что «вопрос об употреблении или неупотреблении телесных наказаний в государстве, стоит в стороне от христианства. Если государство может отказаться от сего рода наказания, христианство одобрит сию кротость. Если государство найдет неизбежным, в некоторых случаях, употребить телесные наказания: христианство не осудит сей строгости».
Ну, а как народ воспринимал это глумление над собой? Большинство смирилось и свыклось, а со временем стало воспринимать его как неизбежное зло, связанное с существованием государства. Некоторые даже находили в насилии последнего над личностью возможность доказывать свои верноподданнические чувства. Как раз в эпоху правления Ивана Грозного развился у нас особый вид государственных преступлений под названием «слова и дела Государева». Каждый, услышавший невежливое слово про царя или его ближних, обязан был под страхом смерти доносить «по инстанции». Он кричал «слово и дело». Его немедленно вели в застенок к допросу. Тех, на кого он указывал, хватали и пытали. Когда раздавались эти страшные слова на улицах, площадях или других общественных местах, все поспешно разбегались. С XVII в. Уложением Алексея Михайловича, отца Петра Великого, обычай хватать тех, кто упоминался в связи со «словом и делом», получил узаконение. Только в 1762 г. был отменен этот ужасный закон, был положен конец бесконечным наушничествам. Прекратился источник самых чудовищных пыток и истязаний подчас невинных людей. Но вошедшие во вкус доносительства фискалы-любители ни за что не хотели мириться с указом, отменяющим эту практику. Ведь эти «стукачи», как их прозвали уже в веке ХХ-м, чувствовали себя настоящими
210 |
Глава 4. Вариации на заданную тему |
|
|
патриотами, стоявшими на страже государственных интересов, и были оскорблены до глубины души из-за того, что в их услугах более не нуждаются. Вот какой ценой, а именно, насилием над целой нацией и порчей народных нравов досталось царской России ее могущество. Такова была оборотная сторона медали принесения в жертву целому (государству) блага его частей — его граждан. Вот чем обернулось выстраивание вертикали власти за счет развития гражданского общества, общественного благосостояния и морали.
—Да, нельзя не признать, что российский пример осуществления идеи самодержавия крайне противоречив и весьма поучителен. С одной стороны — внешний показной блеск и огромная мощь государства
вцелом. С другой — унизительное положение народной массы, доходящее до впадения его в состояние самоуничижения и духовного мазохизма, — заметил Черчилль.
—Противоречивость эта еще больше усилилась и достигла степени невыносимости во времена правления Романовых. Они превратили Россию в помпезный дворец для избранных, с гигантским подземельем для большинства нации — подхватил его мысль Алексеев. — Но в отношении того, что народ всегда безмолвствовал, это не вполне верно. Время от времени он взрывался бунтами Болотникова, Разина, Пугачева, бунтами бессмысленными и поэтому, к сожалению, страшными, как выразился наш Пушкин. Впрочем, все это дело прошлого. Как скажется на дальнейшем пути развития страны нравственное состояние ее граждан, вот в чем центральный вопрос, что волнует меня особо, — возразил Алексеев.
—Действительно, вопрос этот важен, как для самой России, так и для ее соседей. Но, так или иначе, мы должны двигаться дальше. И, мне кажется, представляет интерес рассмотреть западную альтернативу восточному рукаву норманнского потока, хлынувшего на Европу со Скандинавии в VIII–IX вв. Лучшей кандидатуры на роль образца, соединившего в себе черты одновременно варвара-викинга и цивилизованного сеньора, чем Ричард Львиное Сердце, нам не найти. Давайте же поприветствуем человека, которому было дано многое, но который, к сожалению, успел совершить немногое. Почему — вот это и предстоит нам выяснить, — сказал Черчилль, приглашая прославленного короля-рыцаря предстать перед присутствующими.
4.3.Ричард Львиное Сердце — король Англии
4.3. Ричард Львиное Сердце — король Англии |
211 |
|
|
—Ваше величество, не соблаговолите ли Вы поведать нам как Вы оцениваете годы Вашего правления и в чем состоит, на Ваш взгляд, долг монарха? — обратился Черчилль к атлетического вида рыжеволосому, рослому красавцу, в котором явственно угадывалась порода древнего норманна, унаследованная им от прапрадеда Вильгельма Завоевателя.
Наградив Черчилля снисходительно покровительственной улыбкой, Ричард II отвечал. — Не понимаю, что интересного Вы надеетесь услышать из моих уст. Ведь историки единодушно порицают меня, считая мою особу никуда не годным государем, ничего не понявшим в смысле тех движений, которые изменили лик Англии и всей Европы вскоре после моего правления.
—В самом деле, у Вас было немало шансов изменить ход истории, например, предотвратив распад Анжуйской державы, которая могла бы объединить Англию, Францию, Шотландию и Ирландию в единую сверхдержаву с единой нацией, — подтвердил его слова Черчилль.
—Ход истории не дано изменить никому, если она сама этого не пожелает. Самое большее, на что способен человек, так это временно и не намного отклонить ее курс, — усмехнулся Ричард II.
—Вы верите в провидéние?
—Я верю в судьбу. У англичан и французов слишком разные представления о ценностях жизни, чтобы что-либо заставило их слиться в единую нацию.
—Тем не менее, этот синтез был вполне мыслим. Ведь сменив в 32 года на английском троне своего отца Генриха II, вы владели еще и тремя четвертями Франции: герцогствами Нормандским и Аквитанским, графствами Анжу, Турень и Мэн. Ко всему прочему Вы состояли
вродстве с шотландским королевским семейством. Вам оставалось, в сущности, завладеть последней четвертью Франции и…, — тут Черчилль сделал паузу.
—Продолжайте. Объяснитесь, что Вы имеете в виду, — насупившись, спросил Ричард II.
—То, что для пользы обоих народов, для пользы всей Европы было бы лучше, чтобы они были менее разъединены, — поспешил развить свою мысль Черчилль.
—Ради этого двусмысленного сближения мне пришлось бы выступить против Филиппа, короля Франции. Сударь, Вы, очевидно, забыли, что я в свое время принес ему ленную присягу, что он был верховным сюзереном моих французских владений. Следовательно, мой вызов был бы расценен не иначе, как вероломство. Но известно ли
212 |
Глава 4. Вариации на заданную тему |
|
|
Вам, что я никогда не изменял своему слову и принятым на себя обязательствам? — чуть ли не с раздражением сказал Ричард II.
—Есть формальности традиций, есть насущные интересы народов и государств. Вы пренебрегли ими ради следования своим личным представлениям о рыцарской чести, которых в данном случае можно было толковать как предрассудки, — не отступал Черчилль.
—Каждому свое — уклончиво ответил Ричард II. — Тем боле, что повторюсь: между англичанами и французами никогда не было близости, не говоря уж о сердечном согласии.
—Его не было как раз в силу того, что ему препятствовали слишком частые политические разногласия и распри между их правителями.
—Так судьбе было угодно.
—Долг правителей противиться судьбе, когда она ведет их по неверной и опасной стезе, — возразил Черчилль.
—Я не делал ничего, что могло бы повредить англо-французским связям, — сказал Ричард II.
—К сожалению, Вы вообще мало, что предпринимали для них и порознь и вместе. Я даже готов высказать предположение, что Ваша бездеятельность в вопросах укрепления устоев государства в определенной степени способствовала ослаблению и охлаждению их взаимных связей, что в дальнейшем привело к Столетней войне. Но, как ни парадоксально, даже в ее ходе великий альянс мог состояться. Ибо французское рыцарство, понесшее многочисленные потери в этой войне, пало духом и одичало. Жители городов заботились только о себе, и им было мало дела до судьбы целой страны. Оттого многие города охотно подчинялись Англии, лишь бы только соблюдены были их выгоды. Духовенство же явно становилось на ее сторону. Лишь немногие из французских архиепископов хранили верность Карлу VII. То есть даже в условиях войны общественное мнение Франции склонялось к признанию желательности единства с Англией, знать которой — потомки воинства Вильгельма Завоевателя чувствовали себя не менее французами, чем англичанами. И если бы Ваше величество в свое время больше внимания уделяли не безумной затее Крестового похода,
акультурно-политическому и экономическому сближению различных частей своих владений, противоречия между ними могли быть улажены мирным путем, и современная карта Европы имела бы совершенно другой вид, — заметил Черчилль.
—И что же воспрепятствовало такому заманчивому повороту событий? Какой-то пустяк — всего лишь одна крестьянская девчонка — Орлеанская Дева, — не без ехидства возразил Ричард.