Материал: Givishvili_G_V_Ot_tiranii_k_demokratii_Evolyutsia_politicheskikh_institutov
168 |
Глава 3. Античная альтернатива (начало холодной войны) |
|
|
государственной важности имел закон. Другой вид демократии — тот, при котором решающее значение имели постановления народного собрания, а не закон. Ибо в этом случае место закона занимали демагоги
— так называемые защитники народа (римляне называли их трибунами). А там, где отсутствует власть закона, нет и государственного устройства. В мои годы каждый полис Эллады состоял из трех категорий граждан: очень состоятельных, крайне неимущих, и среднего достатка. Крупные полисы, в которых преобладали эти последние, были менее подвержены распрям. Мелкие же полисы, в которых доминировали неимущие, власть захватывали то они, то олигархи, что делало власть неустойчивой и быстро вело их к гибели. Причем, чаще всего перевороты в демократиях вызывались необузданностью демагогов. Чтобы иметь возможность разжиться за счет знатных и богатых, демагоги добивались их изгнания и конфискации их имущества. Так было на Косе, в Гераклее, Мегарах, Киме. Желаемого они достигали потому, что пользовались доверием народа. А средство приобрести доверие заключалось в том, что они называли себя ненавистниками богатых. Таким способом Писистрат добился тираннии в Афинах, Феаген в Мегарах, Дионисий в Сиракузах. Однако чаще всего в ответ изгнанники объединялись и упраздняли демократию.
Далее, подлежит рассмотрению вопрос о том, почему при всем несовершенстве демократии она все же предпочтительней двух других неправильных государственных устройств, принимая во внимание, что все их правильные антиподы, по-видимому, представляют собой сугубо умозрительные идеалы? Причина в том, что государство есть совокупность граждан. Но кого следует называть гражданином и что такое гражданин? В определении этого понятия постоянно встречаются разногласия. Так, не все согласны считать гражданином одного и того же. Например, тот, кто в демократии гражданин, в олигархии часто уже не гражданин.
Лучше всего безусловное понятие гражданина может быть определено через участие в суде и власти ради общей пользы. То есть он есть тот, кто участвует в работе суда и народного собрания, преследуя интересы всех сограждан. Иначе говоря, гражданином является тот,
кто обладает совокупностью гражданских прав и пользуется ими ради общего блага. Не обладающий этими правами и не пользующийся ими подобен метеку. Второе условие признания статуса гражданина состоит в его способности как властвовать, так и подчиняться. И совершенно правильно утверждение, что нельзя хорошо начальствовать, не научившись повиноваться. Ибо добродетель гражданина заключается, прежде всего, в умении властвовать над свободными людьми и
3.7. Резюме |
169 |
|
|
быть подвластным. Но возможность участвовать в государственном
управлении в наибольшей степени и наибольшему числу граждан предоставляет демократия. Следовательно, демократия есть наилучшее правление из всех несовершенных (неправильных) государственных устройств. (Некоторые утверждали, будто наилучшее государственное устройство из всех реально существовавших, представляло собой смешение олигархии, монархии и демократии. Поэтому они восхваляли спартанское устройство. Ведь царская власть в Спарте олицетворяла собой монархию, власть геронтов — олигархию, демократическое же начало проявлялось во власти эфоров, так как последние избирались из народа. Однако мне представляется, что сама уникальность спартанского опыта свидетельствует против этого мнения).
—Если я не ошибаюсь, Ваш учитель Платон находил достойным восхищения лаконское государственное устройство. Как Вы сами относитесь к его идеям, изложенным им в «Законах» и «Государстве»? — задал ему вопрос Рузвельт.
—Я решительно не согласен с ними, — неожиданно энергично отвечал Аристотель. — Ибо невозможно читать без изумления и стыда за философию то поругание разума, которое он позволяет себе, трактуя проблемы взаимоотношений между государством и личностью в своих «Государстве» и «Законах». Никому и никогда не удавалось оскорбить здравый смысл так демонстративно вызывающе, как то удалось Платону, высокомерно унизив и втоптав в грязь человеческое достоинство. Тираны, деспоты и диктаторы всех времен и народов могут ссылаться на него как на своего учителя, благословившего их на «подвиги во имя человечности». Ведь общий их смысл — это мечта о совершенном государстве, аналогов которому не найти ни в казарме, ни в тюрьме, и вообще в чем, или где бы то ни было. В этом химерическом государстве все должно быть подчинено тому, чтобы обеспечить его стабильность за счет лишения малейшего права его жителей на свободу и инициативу. Требования, которые Платон предъявляет гражданам этого гипотетического государства, поражают духом жесточайшей до абсурда и мелочной до анекдотичности регламентации каждого их шага, каждого их вздоха, каждой их мысли. Более того, независимо от возраста «никто никогда не должен оставаться без начальника — ни мужчины, ни женщины. Ни в серьезных занятиях, ни в играх никто не должен приучать себя действовать по собственному усмотрению: нет, всегда — и на войне и в мирное время — надо жить с постоянной оглядкой на начальника и следовать его указаниям. Даже в самых незначительных мелочах надо ими руководствоваться, например, по первому его приказанию останавливаться на месте, идти вперед…даже в са-
170 |
Глава 3. Античная альтернатива (начало холодной войны) |
|
|
мых опасных обстоятельствах нельзя преследовать врага или отступать иначе как по разъяснению начальников» («Законы», 942 а, b). Насколько Платон скуп в отношении прав своих граждан, настолько же он щедр, когда дело касается наказаний. Для ослушников у него предусмотрена самая ходовая мера наказания — смертная казнь. В этой связи вызывает какая-то удивительная мягкотелость в преследовании атеистов и отрицающих божественный промысел — им он определил всего лишь тюремное заключение (там же, 908 е). А быть бдительным, разоблачать и доносить должностным лицам обо всем подозрительном, неблагонадежном и нечестивом он вменил в обязанность всем гражданам без исключения (там же, 907 е). За уклонение от долга — опять таки смертная казнь. Что неизбежно порождает вопрос, чьи, собственно говоря, интересы отстаивает Платон?
Предполагается, будто он сам дает ответ на этот вопрос, утверждая, что следует создавать счастливое государство, а не осчастливливать отдельные сословия («Государство», 421 с–423 а). И законодатель, по Платону, должен заботиться «не о том, чтобы сделать счастливым в городе…один какой-нибудь род, но постараться устроить счастье целого города» (там же, 519 е–520 а). В связи с чем, меня интересует — кому был адресован этот демагогический перл? Неужели он всерьез рассчитывал, что ему поверят, — ему, который нанес человеческому роду худшее из всех возможных оскорблений, отождествив его с собранием марионеток? «Представим себе, — убеждает он читателя — что мы, живые существа, — это чудесные куклы богов, сделанные ими либо для забавы, либо с какой-то серьезной целью, ведь это нам неизвестно; но мы знаем, что внутренние наши состояния, о которых мы говорим, точно шнурки или нити, тянут и влекут нас каждое в свою сторону и, так как они противоположны, увлекают нас к противоположным действиям, что и служит разграничением добродетели и порока» («Законы», 644 d-e). Платон не обманулся в своих ожиданиях. Ему поверили многие. А что касается Спарты, то у меня закрадывается совершенно фантастическое подозрение, что Платон каким-то невообразимым образом преодолев пространство и время «подглядел» свой идеал общественного устройства скорее у инков.
— Вам не следовало бы так эмоционально наседать на своего учителя, господин философ, — перебил его Сталин. — Вы не учитываете, что, развивая свое учение, он исходил из опыта губительной для Греции Пелопонесской войны. Он видел, что столкновение интересов непримиримых противников: Афин и Спарты с сателлитами произошло вследствие противоречий, присущих классовому, рабовладельческому обществу в целом. Но, не видя путей преодоления этих противоречий,
3.7. Резюме |
171 |
|
|
он предложил свое решение проблемы, преследовавшее целью унифицировать и укрепить (насколько это возможно в классово антагонистическом обществе), устои древнегреческих полисов. И то и другое было необходимо, на его взгляд, чтобы исключить или ослабить конкуренцию между ними. Что и достигалось путем вручения верховной власти философам, мудрейшим, но одновременно наиболее непритязательным членам общества. Так что я не вижу никаких оснований ставить ему в вину его понимание совершенного государственного устройства.
—Почему же Вы не видите, что оно превращает его же этику в издевательский фарс, — откликнулся Аристотель. — Ибо невозможно быть судьею и, тем более, учителем нравственности, лишая права каждого человека на уважение его свободы, достоинства и чести. Как невозможно требовать признания себя нравственным философом, трактуя понятия о равенстве, совести и порядочности избирательно, будто бы от рождения присущие избранному меньшинству, и которых якобы лишено безусловное большинство. Не думаю, чтобы эта простая истина нуждалась в особых доказательствах.
Кстати, одно маленькое замечание, касающееся так называемой рабовладельческой формации. Рабовладение как важный элемент хозяйственной жизни полиса действительно получил широкое распространение в античности, но лишь после Греко-персидских войн, когда почти каждый свободный эллин мог приобрести одного или нескольких рабов-военнопленных и на их труде строить свое материальное благополучие. Свободный труд свободных людей стал презираем там столетием позже. Рабы как говорящие орудия во множестве появились
вРиме также после удачных войн с соседями. До этого времени даже патриции сами обрабатывали свои земли, как о том свидетельствует пример Квинкция Цинцинната. В критический момент войны с эквами он был заочно выбран в диктаторы. Эта весть застала его в поле, которым он владел и на котором трудился. Облачившись в тогу, Цинциннат принял высокое назначение и тут же отправился на войну, которую победоносно закончил. Таким образом, и греки, и римляне возводили фундаменты своих цивилизаций руками своих свободных граждан — земледельцев и ремесленников. Требуются ли с сему комментарии? Едва ли.
—Пожалуй, что, действительно, не требуются, — согласно кивнул головой Рузвельт, чтобы погасить возникший было спор.
—А коль скоро свое отношение к учению Платона о государстве я выразил достаточно определенно, обратимся далее к рассмотрению вопросов о принципах устроения совершенного государства. Идеальными я признавал принципы исономии (равноправия всех граждан),
172 |
Глава 3. Античная альтернатива (начало холодной войны) |
|
|
элевтерии (политической независимости или суверенитета) и автаркии (экономической независимости) каждого полиса.
Все это казалось логичным и оправданным в теории. Практика опровергла мои умозаключения. В грубой реальности полисные принципы столкнулись с неразрешимыми трудностями не только поддержания устойчивого внутреннего равновесия — гражданского мира, но и проблемами физического выживания полисов в условиях внешнего насилия. Та сплоченность, которую Эллада достигла перед лицом персидского вторжения, оказалась эфемерной. Повторить этот подвиг в мирное время, полисам было не дано, как раз в силу элевтерии и автаркии. И это означает, что наши идеалы справедливого и приемлемого для свободного человека государственного правления остаются иллюзорными. Сказанное доказывает роковая склонность, как эллинской демократии, так и римской олигархии к перерождению в монархию. Сам же этот институт, в особенности, его восточный вариант, не внушает никакого оптимизма. Следовательно, углубляться в вопросы политики, значит попусту тратить время. Человек — слишком несовершенное создание, чтобы рассчитывать на его способность образовать государство сколько-нибудь удовлетворительное и достойное признания. Таково мое мнение сегодня.
—Я, со своей стороны, хотел бы присоединиться к сказанному Аристотелем относительно возможности образования оптимального государственного устройства, отвечающего важнейшему, на мой
взгляд, условию или принципу, формулируемому так: «благо народа — высший закон»26, — сказал Цицерон.
—Господа, я полагаю, представлять столь известную всякому образованному человеку личность, как Цицерон, нет необходимости, — сказал Рузвельт, отдавая должное славе последнего.
—Поскольку необходимости нет, мы можем продолжить наш анализ, сказал Цицерон. — В самом деле, государство есть достояние народа. Именно им и была римская республика. Термин «res publika» означает имущество, находящееся в общем всенародном пользовании. Таким образом, римское государство было предметом, используемым гражданским обществом, res populi. А закон был связующим звеном гражданского общества. Поэтому я также считал заслуживающим наибольшего одобрения, так сказать, четвертый или оптимальный вид государственного устройства, образованного путем равномерного смешения трех его видов, названных Аристотелем. Причем, таким образом, чтобы в государстве было нечто выдающееся и царственное,
26 Salus populi suprema lex.