Материал: Givishvili_G_V_Ot_tiranii_k_demokratii_Evolyutsia_politicheskikh_institutov

ряют ли они предложенные законы? Их публичный ответ был столь недвусмыслен, что возражать против их принятия сенат не решился. Вдобавок я получил в управление на пять лет обе Галлии — Предальпийскую и Заальпийскую. Но в действительности я провел в Галлии девять лет25. За это время я взял штурмом более 800 городов, покорил 300 народностей, сражался с тремя миллионами людей, из которых один миллион уничтожил во время битв и столько же захватил в плен. Впрочем, перипетии этой войны подробно изложены в моих «Записках», и нет необходимости обсуждать их здесь.

В мое отсутствие в Италии Помпей управлял Испанией и Африкой, Красс — Сирией. Для Красса его наместничество оказалось роковым. Он затеял войну с Парфией, но был разбит и погиб. Помпей, который управлял своими провинциями через легатов, оставаясь в Риме, беспомощно взирал на деградацию гражданской жизни. Государство погружалось в пучину анархии, и многие уже осмеливались говорить открыто, что оно не может быть исцелено ничем, кроме единовластия. Оно было предоставлено Помпею. Он стал диктатором без объявления диктаторства. Но окончательный разрыв между нами произошел, когда он стал ратовать за то, чтобы назначить мне преемника по управлению провинциями, и лишить меня легионов, предоставленных для войн в Галлии. Это было уже объявлением войны.

Оставаясь в Галлии (точнее говоря — в Предальпийской Галлии), я послал сенату письмо с предложением распустить свои войска, если Помпей сделает то же самое, чтобы никто из нас не мог быть обвинен в стремлении к тирании. Сенат склонялся принять мое предложение, но так и не пришел к конечному решению. После этого я послал письмо с изъявлением согласия отказаться от всех требований, если мне отдадут Предальпийскую Галлию и Иллирик с двумя легионами до тех пор, пока я смогу вторично выступить соискателем на консульских выборах. Я был готов к миру, я предлагал его, но натолкнулся на неприкрытую враждебность. Позорным и бесчестным образом изгнав из сената моих представителей — Антония и Куриона, мои противники в сенате не оставили мне выбора. С частью армии, состоявшей из трехсот всадников и пяти тысяч человек пехоты, я подошел к Рубикону, отделявшему Предальпийскую Галлию от собственно Италии. Дожидаться прибытия остальных войск, находившихся за Альпами, было бы непростительной ошибкой с моей стороны. Все остальное, я полагаю, хорошо известно. Мое дело подвел к завершению мой преемник Август, выпестовавший принципат. А окончательную точку в оформле-

25 58–51 гг. до н. э.

нии абсолютной монархии — домината поставил Септимий Север. Такова была логика эволюции государственной власти в Риме, начавшем свой путь с крошечного полиса, окруженного враждебным океаном, а в зените своего могущества подчинившего своей воле миллионы людей от Испании на западе до Сирии на востоке, от Британии на севере, до Африки на юге.

Предавал ли я идеалы республики, как утверждали Кассий и Брут? Нет, они сами изжили себя. Они могли вдохновлять какое-то время небольшое число достаточно честолюбивых людей, тяготившихся зависимостью от одного человека, каких бы достоинств тот не был. Эта зависимость могла тем более казаться невыносимой, когда единоличный правитель бывал несменяем, да вдобавок — нравственно ущербен. Но заведомое большинство людей совершенно не интересуют подлинные психические и моральные качества верховного правителя, ибо оно считает, что на нем лежит долг обеспечивать не свободу, равноправие и справедливость, а преемственность, постоянство и порядок в государстве. Равновесие, покой и сытый желудок — вот желанная альтернатива беспокойной свободе с ее стремлением к сомнительным переменам. А какими средствами или способами государь добивается того, чего от него ждет большинство подданных, это последнему безразлично. Республика же, с ее разделением верховной власти на несколько ветвей, подогревала индивидуализм честолюбцев и давала им повод к борьбе интересов, рассредоточенных по этим ветвям. Вместо того, чтобы гасить противоречия, она их возбуждала. Поэтому нет ничего противоестественного в том, что она, в конце концов, уступила место единовластию. Таково было мое мнение, оно не изменилось за прошедшие века, — сказал Цезарь.

—Следует признать, Вы дали исчерпывающее обоснование своему тезису, — заметил Рузвельт. — Если ни у кого нет вопросов к прославленному полководцу, я с нетерпением жду комментариев ко всему вышесказанному нашими выдающимися гостями. Я вновь обращаюсь

кАристотелю в надежде, что он снизойдет до того, чтобы подвести некую черту под выступлениями и обозначить хотя бы пунктиром общие выводы, следующие из них.

3.7.Резюме

—Вы ставите меня в безвыходное положение. В таком случае, наберитесь терпения выслушать меня, начал свою речь Аристотель. — Но сначала одно признание частного характера, поясняющее общий

полезно или не полезно, чтобы один человек был неограниченным владыкой?

Очевидно, что среди подобных и равных граждан полновластное

господство одного над всеми не является ни полезным, ни справедливым независимо от того, существуют ли законы, или их нет, поскольку этот один сам олицетворяет закон. Но когда случается так, думал я, что либо весь род, либо один из всех будет отличаться и превосходить своей добродетелью добродетель всех прочих, вместе взятых, тогда по праву этот род должен быть царским родом, а один из его представителей — полновластным владыкой и монархом. И тогда остальным необходимо повиноваться такому человеку и признавать его полновластным государем без каких-либо ограничений. Александр III, сын Филиппа и был в моих глазах таким самодержцем. Но, как я уже говорил, мне пришлось убедиться на великом множестве примеров его деградации как свободного человека, что совершенных владык не бывает. Даже лучшие из них (я имею в виду, в том числе, Цезаря) неизбежно вырождаются в обыкновенных деспотов восточного типа, с некоторыми из которых мы сегодня познакомились.

Здесь я хочу поддержать высказывание доктора Юнга о том, что всевластие одного не мыслимо без покорного согласия терпеть его деспотию массой, именуемой народом. В свое время я писал, что по своим природным свойствам варвары более склонны к тому, чтобы переносить рабство, нежели эллины. А так как азиатские варвары превосходят в этом отношении варваров, живущих в Европе, то они и подчиняются деспотической власти, не обнаруживая при этом никаких признаков неудовольствия. Вследствие указанных причин царская власть у варваров имеет характер тирании, но стоит прочно, так как основанием ее служит преемственность и закон.

—Чем Вы объясняете это различие в восприятии власти между эллинами, и как Вы выражаетесь, варварами — европейскими и азиатскими? — вмешался в монолог Аристотеля Рузвельт.

—Пожалуй, мне следует быть более политкорректным, как теперь принято выражаться, — заметил Аристотель. — Упоминая о варварах,

яимею в виду уже не их психические или интеллектуальные особенности, как в прошлом. Я указываю лишь на факт их принадлежности к иной нации, то есть то, что по отношению к эллинам они чужеземцы, как для американца чужеземцами являются немец или англичанин. Как теперь говорят: — «Ничего личного». Что же касается различий в отношении признания либо отвержения деспотической власти между представителями западных и восточных цивилизаций, то объяснение, на мой взгляд, состоит в следующем. В силу ряда климатических, эко-