128 |
Глава 3. Античная альтернатива (начало холодной войны) |
|
|
царей и оказывая сопротивление демократии, но в то же время, помогая народу хранить отечество от тирании. Высшая власть, которая прежде принадлежала аморфному народному собранию — апелле, перешла к герусии. С этого времени все наиболее важнейшие вопросы обсуждались в ней, и в ней же выносились по ним решения. Ни апелле, ни кому из обыкновенных граждан уже не дозволялось подавать свое суждение. И народ, сходясь, лишь утверждал или отклонял то, что предложат старейшины и цари. Но, со временем, если их совместное мнение и мнение народа расходилось, в расчет принималось первое, а апелла распускалась, и народ должен был разойтись. О геронтах — первых я назначил из числа тех, кто принимал участие в моих реформах. Но затем я постановил, чтобы взамен умерших всякий раз выбирали из граждан, достигших шестидесяти лет, того, кто будет признан народом самым доблестным.
К слову, мои преемники пошли еще дальше. Видя, что олигархия все еще слишком сильна, надменна и склонна к гневу, набросили на нее, словно узду, власть коллегии из пяти эфоров — блюстителей порядка. Последние избирались из числа всех спартиатов сроком на один год. Они обладали высшей контрольной властью, имели право привлекать к ответственности и судить всех спартанцев, включая геронтов и царей. Таким образом, отказавшись от чрезмерной власти, спартанские цари вместе с тем избавились и от ненависти, и от зависти. Им не пришлось испытать того насилия, которое мессенцы и аргивяне учинили своим правителям, не пожелавшим поступиться ничем в пользу народа. Вместе с тем, время показало, что создание должности эфоров послужило не ослаблению, но упрочению государства. Оно лишь на первый взгляд было уступкой народу, на самом же деле — усилило аристократию.
Я настоял на том, чтобы не издавать никаких писаных законов. Ибо главнейшие начала, всего более способствующие процветанию государства и доблести граждан, обретают устойчивость и силу лишь в укоренившихся нравах и поведении граждан. А для этих начал важнее не необходимость, но свободная воля.
Второе мое преобразование заключалось в переделе земли. Поскольку господствовало страшное неравенство, толпы неимущих и нуждающихся обременяли город, а все богатства перешли в руки немногих, я уговорил спартанцев объединить все земли, а затем поделить их заново и поровну. Причем так, чтобы их едва хватало для сохранения сил и здоровья граждан, но не более того, поскольку прочих потребностей у них не должно было быть.
3.1. Ликург в поисках нетрадиционных систем власти |
129 |
|
|
Затем я вывел из употребления всю золотую и серебряную монету, оставив в обращении только железную, так что для хранения вполне умеренной суммы, равной десяти минам, требовался большой склад, а для перевозки — парная запряжка. В результате — по мере распространения новой монеты многие виды преступлений в Спарте стали исчезать. Кому, в самом деле, могла припасть охота воровать, брать взятки или грабить, коль скоро нажитое и спрятать было немыслимо, и ничего завидного оно из себя не представляло.
Далее, я изгнал из Спарты все бесполезные и лишние ремесла. Впрочем, большая их часть и без того удалилась вслед за общепринятой монетой. А вслед за ними, удалилась и торговля. Ибо спартанцам не предложить уже нечего было другим греческим городам, ни сами они не могли купить ничего из чужеземных пустяков. Как следствие, зажиточные граждане потеряли все свои преимущества, поскольку богатству был закрыт выход на люди, и оно без всякого дела пряталось взаперти по домам.
Чтобы нанести роскоши и страсти к богатству еще более чувствительный удар, я учредил общие трапезы. Граждане должны были собираться вместе, человек по пятнадцати или около того, и все ели одни и те же кушанья, нарочито установленные для этих трапез. Нельзя было и явиться на общий обед, предварительно насытившись дома: все зорко следили друг за другом и, если обнаруживали человека, который не ест и не пьет с остальными, порицали его, называя разнузданным и изнеженным. Когда царь Агид, разбив афинян, возвратился из похода и, пожелал пообедать с женой, ему в этом отказали. Назавтра царь в гневе не принес установленные жертвы, тогда на него наложили штраф. Таким образом, спартанцы больше не проводили время у себя по домам, валяясь на мягких покрывалах у богато убранных столов. И благодаря такому совместному питанию и его простоте богатство перестало быть завидным, перестало быть богатством. Тем самым, я осуществил реформу, необходимую для блага отечества и единодушия граждан, — сделал так, чтобы в государстве не было ни бедных, ни богатых.
Далее, обращаясь к воспитанию, в котором я видел самое важное для общества дело, я позаботился о том, чтобы сделать женщин «производителями» крепких и здоровых младенцев. Для этого я заставил забыть девушек об изнеженности, баловстве и прочих женских прихотях, приучив их не хуже, чем юношей упражняться в беге, борьбе, метании диска и копья, нагими принимать участие в торжественных шествиях, плясках и пениях на глазах у молодых людей. Более того, я предоставил право каждому достойному гражданину вступать в связь с
130 |
Глава 3. Античная альтернатива (начало холодной войны) |
|
|
женщинами ради произведения на свет потомства. А именно, теперь муж молодой жены, если был у него на примете порядочный и красивый юноша, мог ввести его в свою опочивальню, а родившегося от его семени ребенка признать своим. С другой стороны, если честному человеку приходилась по сердцу чужая жена, он мог попросить ее у мужа, дабы дать жизнь добрым детям, которые будут кровными родичами достойных граждан.
Так как я решил, что дети принадлежат не родителям, а всему государству, они, поэтому, во-первых, должны были рождаться не от кого попало, а от лучших отцов и матерей. Во-вторых, вопрос — жить ему или нет, должны были решать не родители, а старейшие сородичи по филе. Они либо признавали его достойным жизни, либо не признавали. В последнем случае младенца сбрасывали с крутого обрыва. В- третьих, я постановил, что отец не вправе сам распоряжаться воспитанием ребенка, которому даровали жизнь. Едва мальчики достигали семилетнего возраста, их должны были отбирать у родителей и разбивать по отрядам, чтобы они вместе жили и ели, приучаясь играть и трудиться друг подле друга. Я посчитал достаточным, чтобы грамоте они учились лишь в той мере, в какой без этого нельзя было обойтись. В остальном же, все воспитание должно было сводиться к требованиям беспрекословно подчиняться, стойко переносить лишения и одерживать верх над противником. В силу всего сказанного, в двенадцать лет они уже расхаживали без хитона, получая раз в год по гиматию, грязные, запущенные, добывая еду кражей: одни воруя с огородов, другие — с общих трапез мужей. При этом нерасторопных жестоко избивали плетью за нерадивое и неловкое воровство. Наказанием попавшимся были не только побои, но и голод: детей кормили весьма скудно, чтобы, перенося лишения, они сами, волей-неволей понаторели в дерзости и хитрости. Пению и музыке должны были учить с не меньшим тщанием, чтобы песни будили мужество. Слова их должны были быть просты и безыскусны, и посвящены, в основном, прославлению счастливой участи павших за Спарту, а также укоры трусам, обреченным влачить жизнь в жалком ничтожестве.
Воспитание спартанца должно было длиться и в зрелые годы. Я воспретил всем жить так, как он хочет. Точно в военном лагере, все в городе должны были подчиняться строго установленным порядкам и делать то из полезных для государства дел, какое им было назначено. Они должны были считать себя принадлежащими не самим себе, но отечеству. И если у них не было других поручений, должны были либо наблюдать за детьми и учить их чему-нибудь полезному, либо самим учится у стариков. Так как одним из благ и преимуществ, которые я
3.1. Ликург в поисках нетрадиционных систем власти |
131 |
|
|
доставил согражданам, было изобилие досуга. Ведь заниматься ремеслами я им строго-настрого запретил, а богатство утратило свою ценность, так что гоняться за наживой, требующей бесконечных хлопот и трудов, не стало никакой надобности. А землю их возделывали илоты. Поэтому все свободное от военной службы время спартанцы могли посвящать хороводам, пирам и празднествам, охоте и гимнасиям.
Затем, из опасения, как бы не завезли в Спарту чужие нравы, не стали подражать чужой, неупорядоченной жизни и иному образу правления, я запретил гражданам выезжать за пределы страны. Мало того, я постановил изгонять из Спарты всех чужеземцев, чтобы предотвратить проникновение в страну порока. Ибо я считал необходимым зорче беречь город от дурных нравов, чем от заразы, которую могут занести извне.
Мне ставят в укор, что я ввел так называемые криптии. Аристотель утверждал, что по моему наущению эфоры, принимая власть, первым делом объявляли войну илотам, дабы узаконить убийство последних. Но сама должность эфоров была введена в Спарте, как я уже говорил, много позже меня. И все же я должен признать, что имею отношение к учреждению обычая их преследования. Но жестокость в данном случае была оправдана целесообразностью и потребностями защиты государственных устоев от внутренней опасности. Так что не стану отрицать правоту тех, кто говорил, что в Спарте свободный до конца свободен, а раб до конца порабощен.
Наконец, убедившись в том, что мои начинания пали на благодатную почву, и спартиаты приняли мои реформы всем сердцем, я решил добровольно сойти в мир иной. И отсюда я вижу, что не ошибся в своих расчетах. Спарта превосходила все греческие города благозаконием и славой на протяжении целых пятисот лет, пока блюла мои законы. Согласитесь, срок это не так уж и мал, — сказал Ликург, завершая свою речь.
—Почему только пятьсот, почему не тысячу, или две тысячи лет? Что погубило это совершенное, на Ваш взгляд, государство, поставившее на колени Афины? — спросил Лоренц.
—Золото и меч Лисандра, — был ответ. — Побежденные в Пелопоннесской войне афиняне и их союзники, а по существу — вся Греция, не были готовы принять порядки, которые наводил он своим мечом. Спартанское питье с первого же глотка оказалось для них противным и горьким, так как полководец-победитель не только не позволял побежденным народам распоряжаться своими делами, как они к тому были приучены, но вдобавок, передавая власть над городами в руки немногих, выбирал среди них самых дерзких честолюбцев. Далее, не-
132 |
Глава 3. Античная альтернатива (начало холодной войны) |
|
|
смотря на то, что его самого нельзя было соблазнить и подкупить деньгами, он обогатил свою родину и сделал ее корыстолюбивой. По его вине Спарта потеряла уважение, которым прежде пользовалась за свое равнодушие к богатству. Золото и серебро, стекавшееся в Спарту в результате побед над греками, он не удалил из города, а оставил под предлогом их необходимости для решения государственных дел. Для частных же лиц был введен закон, грозивший смертной казнью за их обладание. Как будто я, изгоняя деньги из города, боялся их, а не страсти к ним. Между тем, эта страсть не только не была уничтожена запрещением, наложенным на частных лиц, но вследствие разрешения, данного государству, даже укрепилась. Употребление денег давало понятие об их ценности и внушало желание их приобрести. Частный человек не мог презирать то, что, как он видел, пользуется уважением в государстве. Грозный закон поставлен был стражем, не допускавшим проникновение в дома спартиатов, но сохранить в душах граждан стойкое равнодушие к деньгам не удалось. Всем было внушено стремление к богатству как к чему-то великому и достойному. Оно их и погубило.
—Но, с одной стороны, стремясь изгнать из государства бедность
ибогатство, вы, фактически, всех сделали нищими, хотя и нельзя сказать — живущими подаянием. С другой стороны, хотели Вы того или нет, богатство все же взяло верх над Спартой. Из этого следует, что Афины, в свою очередь, в каком-то смысле рассчитались с вами за поражение на поле битвы, не так ли? — заключил Лоренц.
—Пожалуй.
—Должен признать, что представления о свободе, разделявшиеся Вами и Вашими соотечественниками, были весьма своеобразны, — заметил Рузвельт. — Я привык думать, что рабовладелец ничуть не в меньшей степени невольник, нежели его раб: они оба — жертвы сословных предрассудков.
—Правда ли, что криптии заключались в том, власти Спарты время от времени отправляли бродить по окрестностям молодых, вооруженных спартиатов, которые должны были убивать безоружных илотов? — задал вопрос Дюркгейм.
—Увы, подобная предусмотрительность была необходима. Несмотря на то, что спартиаты никогда не расставались с оружием, обедали вооруженные, спали, имея при себе оружие, устраивали в жилищах хитроумные запоры, опасность бунта илотов существовала всегда. Поэтому ее следовало упреждать, как пожар, который легче предотвращать, чем гасить, — отвечал Ликург.