2.8. Резюме |
123 |
|
|
—Ну, не стоит посыпать голову пеплом, ведь Вы были искренни. Всем нам свойственно ошибаться. К тому же, история шла своим ходом, не советуясь с Вами, — сказал Черчилль, и добавил. — Перед тем, как подвести черту под анализом классических деспотий далекого прошлого, нам было бы желательно разобраться с еще одним, последним вопросом. А именно, уяснить, способны ли были они развиваться
иэволюционировать в принципе, если отвлечься от исторических реалий? Были ли у них шансы совершенствоваться, или же это исключалось в силу самой их природы? Как Вы думаете?
—Довольно с меня того, что я был вынужден признать свои заблуждения. Пусть попробует дать ответ тот, кто считает, что не ошибается — ответил Гоббс.
—Как Вам будет угодно. Кто бы взял на себя смелость предложить свою интерпретацию?
—Нам незачем искать ответ, — откликнулся Руссо. — Его уже дал от лица всех монархов мира Цинь Шихуанди, когда требовал, чтобы власть его рода длилась до десятитысячного поколения, т. е. практически вечно. И, коль скоро, я полагаю, также настроены все венценосные правители, у института монархии не может быть ресурса развития. Наоборот, он создает, сколько хватает у него сил и умения, всевозможные препятствия для интеллектуального, нравственного и материального развития сообщества своих подданных. Вместе с тем, ясно, что одного желания монархов было бы все же недостаточно для того, чтобы предотвращать движение цивилизации. Вспомним в этой связи, например, бесславный конец французского абсолютизма. Это было тем более парадоксально, что в нежелании перемен у Бурбонов были союзники — крестьянство. Поскольку всюду и везде в массе своей оно консервативно, инертно и «показывает зубы», лишь когда создаются невыносимые даже для него условия существования. Ибо аграрий душой и телом прикреплен к вечной земле, подверженной только сезонным изменениям, а всякие прочие происходящие на ней сдвиги воспринимаются им как нежелательные. Он слишком завязан на нее, поэтому его идеал — стабильность, а не развитие.
Но какая сила в таком случае опрокинула пирамиду европейского абсолютизма, также опиравшуюся на крестьянство? Этой силой, как известно, было третье сословие, несравненно более динамичное, гибкое и готовое к переменам, нежели традиционные «верхи» и «низы». Все рассмотренные нами цивилизации были лишены импульсов развития и обречены на статику по той простой причине, что в них отсутствовало два фактора. Во-первых, то, что Адам Смит называет «разделением труда», а во-вторых, сословие, живущее получением прибыли
124 |
Глава 2. Первые деспотии |
|
|
от своей деятельности. Все это было искусственным образом удалены из традиционных афро-азиатских цивилизаций Старого света и Мезо- и Южноамериканских цивилизаций Нового света. Каким образом? Либо законодательным запретом на существование частной собственности, либо созданием для нее непреодолимых препятствий для развития. Ибо, сколь бы велики не были различия между всеми монархами мира, все они прекрасно осознавали, какую угрозу представляет для них хоть сколько-нибудь независимый от них собственникпредприниматель, если дать ему свободу своим трудом увеличивать свое благосостояние. Поэтому его следовало либо «приручать», сажая его на «строгую диету», либо вовсе не давать ему возможности дышать. Частная собственность — первый враг абсолютизма, символ опасного для верховной власти индивидуализма, противостоящего инстинкту стадности, присущему «верхам» и «низам». Это осознавал уже Хаммурапи, хотя еще не вполне отчетливо, это прекрасно понимали фараоны, инки, Цинь Шихуанди, правители Ассирии, Персии и Индии, которые яростно боролись с предпринимательской свободой своих подданных, переводя в государственную собственность все, до чего дотягивались их длинные руки.
Но тут интересен другой вопрос: почему практически все монархии мира проявляют одну и ту же склонность к превращению в абсолютизм, как бы его не называть — деспотией, самодержавием, диктатурой, вождизмом или как-либо еще? (При этих словах Руссо покосился на Сталина, но тот сделал вид, будто пропустил выпад в сторону «вождизма» мимо ушей). Нюансы в данном случае не существенны. Я думаю, что дело в том, что чем больше возрастает со временем человеческая масса любого сообщества, тем больше оно нуждается в сохранении устойчивого внутреннего равновесия. Ввиду того, что человек есть существо двойственное, т. е. в нем легко уживаются две ипостаси, два инстинкта — активного индивидуализма, с одной стороны, и пассивной стадности, с другой, то и состояние общественного равновесия достигается двумя путями. Первый и простейший путь состоит в тотальном подавлении личной инициативы всех членов сообщества, кроме, разумеется, верховного правителя. Его-то и избирали все рассмотренные нами традиционные цивилизации. Потому что другой путь достижения общественного равновесия невероятно сложен. Он реализуется лишь при максимально полном учете интересов всех индивидов сообщества. Чтобы добиться консенсуса или хотя бы приемлемого согласия между ними по важнейшим проблемам общественного бытия, от правителей требуются не только их добрая воля, но и ог-
2.8. Резюме |
125 |
|
|
ромные затраты умственной и нервной энергии. Но, как легко догадаться, даже эти затраты отнюдь не гарантируют успеха.
—Коль скоро, почтенный Руссо упомянул об энергии, то я обращусь к физикам, — развил его мысль Аристотель. — Они прокомментировали бы эту ситуацию следующим образом. Они сказали бы, что она в данном случае складывается из двух компонент: кинетической, образующейся из личной инициативы членов сообщества, и потенциальной, равной энергии покоя, которая соответствует случаю отсутствия сил, связанных с проявлением личной инициативы индивидов. При этом возможны два вида равновесия. Первый, когда кинетическая энергия полностью подавлена, т. е. равна нулю. Этот вид эквивалентен пребыванию общества в «энергетической яме», вырваться из которой невероятно трудно. Это состояние как раз и соответствует полному «покою», лишенному какого-либо движения — абсолютизму. При нем одни монархи сменяли других, династии чередовались одна за другой, гибли одни и возникали другие деспотии, одни языки и верования вытесняли другие, менялся фасад, но «начинка» — идеологическая, политическая и социально-экономическая система, порождающая пирамиду сословной иерархии, оставалась неизменной. Другой вид равновесия достигается, когда потенциальная энергия статики полностью уравновешивается кинетической энергией динамики. Тогда возникает парадоксальное состояние устойчивого развития, при котором одновременно сосуществуют два противоположных момента — изменчивость и неизменность. Такое состояние общественного устройства я бы назвал демократией. Ясно, однако, что в этом случае устойчивое развитие происходит как бы по лезвию бритвы, ибо постоянно балансирует на грани срыва либо в одну сторону — в абсолютизм, либо в другую — в анархию. Потому-то ни одна из первичных цивилизаций древности, страшась неясных перспектив, не решилась избрать этот путь, изобилующий превратностями и опасностями нарушения равновесия и общественного порядка. Античность явилась счастливым исключением, показавшим миру, что избранный ею путь не так уж безнадежен, как могло показаться.
—Простите за запоздалый вопрос. Что Вы думаете относительно рабовладельческой формации как об универсальной фазе эволюции мировой цивилизации? — обратился Алексеев с вопросом к Аристотелю.
—Нигде и ни в какие времена становление первичных цивилизаций Востока не предварялось и не сопровождалось развитием институтом рабовладения, играющего сколько-нибудь заметную роль в их хозяйственной жизни. Там всюду и везде использование рабской силы
126 |
Глава 2. Первые деспотии |
|
|
носило подсобный характер царской или храмовой прислуги. Иногда они служили в домах вельмож. Рабы были собственностью лишь верховной власти и знати, но никогда — рядовых земледельцев или ремесленников Востока. Рабовладельческая формация — миф, который вынуждены были лелеять советские историки, не так ли? — отвечал тот.
—Я не историк, я демограф, — отозвался Алексеев.
—Что ж, будем считать вопрос о верховной власти в первичных,
т.е. традиционных цивилизациях древности исчерпанным. И, как я понимаю господина Аристотеля, он приглашает нас обратиться к обсуждению достоинств и недостатков демократической системы правления, как наиболее дистанцированной от абсолютизма. В таком случае, я, прежде всего, хотел бы пригласить к этой дискуссии господина Ликурга, как самого первого и убежденного противника демократии в греческом мире, в котором она и зародилась, — сказал Черчилль.
—Как!? Меня давно убедили в том, что он личность мифическая, никогда не существовавшая на самом деле. А он, оказывается, можно сказать «имел место быть»? — воскликнул Руссо.
—Представьте себе. И он готов поделиться своими взглядами на существо провозглашенной им политики, которой в течение пяти веков не без успеха придерживались его соотечественники — спартиаты. Впрочем, пожалуй, было бы лучше пригласить сразу всех деятелей античности, коих мы предварительно наметили. Им будет, что сказать не только нам, но и друг другу. И послушать их, ручаюсь, будет интересно.
Глава 3
Античная альтернатива (начало холодной войны)
Участники — те же, плюс:
Александр Македонский, Клисфен, Ликург, Перикл, Солон, Цезарь.
3.1.Ликург в поисках нетрадиционных систем власти
—Коль скоро меня пригласили участвовать в обсуждении вопроса
оразумном политическом устройстве государства, я полагаю, что должен приводить свои доводы и обосновывать выводы, исходя из опыта Спарты, — начал свое выступление Ликург. — Но я сталкиваюсь с трудностью: не могу дать определение тому состоянию спартанского общества, которое я застал, и которое, на мой взгляд, нуждалось в серьезном реформировании. Видя, что мои соотечественники едва терпят власть царей, с одной стороны, и, опасаясь рисков, таящихся в демократии, я решил избрать для государственного управления моей страны третий путь — смешанный характер. При этом я успел убедиться, что отдельные законы не принесут никакой пользы, если, словно врачуя лекарствами больного, страдающего от излишеств всевозможными недугами, не назначить ему нового, совершенно иного образа жизни. Поэтому, обратившись к дельфийскому оракулу, и получив от него благоприятный знак, я начал привлекать к исполнению своего замысла лучших граждан Спарты. А он состоял в том, чтобы, разделив верховную власть на несколько частей, основательно укрепить ее. Я начал с того, что учредил Совет старейшин — герусию. Государство, которое прежде носилось из стороны в сторону, склоняясь то к тирании, когда победу одерживали цари, то к демократии, когда верх брала толпа, теперь обрело равновесие, устойчивость и порядок. Двадцать восемь избиравшихся пожизненно старцев — геронтов и два царя отныне составляли неразрывную связь, постоянно поддерживая