2.8. Резюме |
113 |
|
|
ний, задача выявления наиболее достойного среди них теперь представляется неразрешимой. Слишком разные характеры и, главным образом, слишком разные, хотя в чем-то сходные последствия их деятельности мы увидели перед собой. Мне кажется, следует постараться изыскать какое-то компромиссное решение. Почему бы нам не найти и подчеркнуть для каждого из правителей такое его специфическое и неоспоримое достоинство, которое бы польстило их честолюбию. Например, мы могли бы вынести вердикт, что Тутмос — непревзойденный воин, Хаммурапи — несравненный законодатель, Ашшурбанапал
— самый успешный полководец. Несмотря на то, что производит отталкивающее впечатление. Но нельзя не признать, что стратегом он был блестящим. Далее, о Дарии можно сказать, что он первый в мировой истории наднациональный император, об Ашоке, — что он самый благочестивый монарх, а о Цинь Шихуанди — что он самый деятельный правитель древности.
—Превосходная мысль, — заметил Черчилль и согласно кивнул головой, и, обернувшись к Сталину, спросил. — Что скажет маршал Сталин?
—Я не совсем понимаю, какую Вы ведете игру, и какую в ней роль отводите мне. Поэтому я воздержусь от высказывания своего мнения. Впрочем, можно согласиться с Президентом, компромисс здесь уместен — ответил Сталин, махнув рукой.
—Прекрасно, тогда призываю высказаться тех, у кого сложились какие-либо соображения по поводу сказанного нашими гостями из далекого прошлого. Прежде всего, соображениями насчет того, можем ли мы теперь думать, что лучше понимаем, что способствовало столь сильному укреплению института монархии и превращению его в универсальный инструмент государственной власти. Может быть, философия в лице самого прославленного ее представителя нам подскажет ответ? — сказал Черчилль, обращаясь к Аристотелю.
—Я предпочитаю пока воздержаться от высказываний, так как надеюсь, у нас будет возможность ознакомиться еще и с альтернативными представлениями — ответил Аристотель.
—Мне кажется важным подчеркнуть, что отличало и, наоборот, сближало эти царственные особы, чтобы понять, что было случайного,
ичто закономерного в их поведении и поступках, — сказал Геродот и продолжил. — Если не возражаете, я разовью свою мысль следующим образом. Сначала попытаюсь понять, что отличало их друг от друга. Таких пунктов несколько. Во-первых, представление о предназначении государства, верховной власти и царя, как персоны, олицетворяющей ее. У одних, как можно было видеть, оно было довольно примитивно и
114 |
Глава 2. Первые деспотии |
|
|
выражалось в обязанности установления общественного порядка, завоевания земель соседних народов и их грабежа (Ашшурбанапал, Дарий). У других оно было более «цивилизовано», то есть состояло в понимании необходимости обеспечения общественного порядка и спокойствия, упорядочения имущественных, сословных и правовых аспектов бытия, достижения приемлемой справедливости для наименее защищенных членов общества, борьбы с насилием, воровством, грабежами и так далее (Тутмос, Хаммурапи, Ашока). Особенно отличились в этом смысле инки. Третьи, руководствуясь идеей унификации не только материальной, но и духовной и даже интеллектуальной жизни своей страны, стригли всех под одну гребенку так, что головы летели (Хуанди).
Второй пункт — представление о том, откуда бралась их власть. Тут обладатели особо иррационального склада ума чуть ли не соревновались между собой в выражении признательности к богам — своим сеньорам, благожелательности и покровительству которых они, якобы, были обязаны своими успехами и победами (Тутмос, Хаммурапи, Ашшурбанапал, Дарий, инки). Чуть менее склонные к иррационализму свои достижения объясняли особой связью с богами, которые, дескать, составляли элементы, из которых они, цари, состояли (Ашока). Наконец, третьи, заядлые рационалисты, вообще не ссылались на богов, как, например, Хуанди, который лишь однажды вскользь упомянул о духах своих предков, как о благоприятствовавших его начинаниям.
Третий пункт — отношение к подданным. Для одних монархов человек (даже соплеменник) представлялся ничтожеством, защищать или содействовать интересам которого было унизительным для их достоинства (Ашшурбанапал, Шихуан). Дарий даже царей побежденных стран называл своими рабами. Другие, напротив, по крайней мере, на словах декларировали приязнь к своей «пастве» (Тутмос, Хаммурапи, Ашока, инки).
Четвертый пункт — представление об идеальном государе. У одних это всепобеждающий воин, способный чуть ли не в одиночку разгромить целое войско противника (Тутмос, Ашшурбанапал, Дарий). У других это победоносный воин и одновременно мудрый законодатель (Хаммурапи, Хуанди, инки), а у третьих главным достоинством почитались доброта и кроткий нрав (Ашока). Кстати, упоминавшегося Тутмосом Рамсеса Великого, по-видимому, вполне можно признать первым в истории, как сейчас выражаются, имиджмейкером и политтехнологом. Он ухитрился приписать себе лавры непревзойденного воина, блистательного победителя известной битвы при Кадеше, и убедить в том своих подданных, тогда как на самом деле он едва избе-
2.8. Резюме |
115 |
|
|
жал поражения. Спасла же его от позора полного разгрома не собственная отвага, а вовремя подоспевший вспомогательный отряд, позволивший завершить битву «ничьей».
Как видим, каждый из прошедших перед нами монархов имел свое, неповторимое лицо. Тем не менее, всех их отличала одна всепоглощающая страсть — патологическая жажда власти, власти абсолютной, не признающей никакого «дележа» ею с кем бы то ни было, не терпящей никакого «совладения» ею. Она доминировала едва ли над всеми их «основными инстинктами». Ею можно объяснить весь букет их психологических и поведенческих стереотипов: их исключительную твердость и жёсткость характера, перехлестывающую в жестокость, и до крайности обостренную воинственность, и баснословное самомнение, и фантастическое тщеславие, и маниакальная мстительность, и необузданное стремление навязать свою волю всем обозримым землям с их жителями. Ибо власть действовала на них как неодолимой силы наркотик, как смысл и цель всего их существования. (Из правителей древности один лишь Диоклетиан, по-видимому, не поддался ее влечению). Поэтому именно о них, по-видимому, можно сказать, что они являли собой в высшей степени сильно выраженный тип альфа-лидера, как говорят господа этологи. Он-то и наложил своеобразный отпечаток на «портрет» всех первичных цивилизаций, и придал их государственным устройствам однотипно унифицированный вид древней деспотии.
— Помимо всего прочего, ее типические черты оказались неподвластны времени и пространству, и проявлялись как во внешней, так и во внутренней политике, — развил его мысль Локк. — Деспотия есть алчный, ненасытный хищник-агрессор по отношению к соседям, и циничный, коварный тиран по отношению к соотечественникам. Она олицетворяет собой торжество грубой и наглой силы, беззастенчиво насилующей свободу и достоинство окружающих. Она представляет собой легализованный бандитизм, присвоивший себе право насиловать, грабить и убивать, прикрываясь именем закона, навязанного ею окружающим. Она символ порядка, основанного на рабской плети и железном кулаке, ставящем на колени непокорных.
Отсюда очевидно, что деспотия, или абсолютная монархия, которую некоторые считают единственной формой правления в мире, на самом деле несовместима с гражданским обществом и, следовательно, не может вообще быть формой гражданского правления. Ведь цель гражданского общества состоит в сохранении собственности и в том, чтобы избегать и возмещать те неудобства естественного (доцивилизованного) состояния, которые неизбежно возникают из того, что каж-
116 |
Глава 2. Первые деспотии |
|
|
дый человек является судьей в собственном деле. Это достигается путем установления известного органа власти, куда каждый член этого общества может обратиться, понеся какой-либо ущерб или в случае любого возникшего спора. И этому органу должен повиноваться каждый член этого общества. Я подчеркиваю — каждый, ибо общественная власть всего общества выше любого человека, входящего в это общество. Иными словами, ни для одного человека, находящегося в гражданском обществе, не может быть сделано исключения из законов этого общества. В тех случаях, когда существуют какие-либо лица, находящиеся вне их компетенции, они находятся в естественном (доцивилизованном) состоянии. И в таком состоянии находится каждый абсолютный государь в отношении тех, кто ему подвластен.
—Следовательно, Вы утверждаете, что традиционные восточные цивилизации в некотором смысле не являлись цивилизациями? — спросил его Черчилль.
—Они были цивилизациями, лишенными гражданского общества, — ответил Локк.
—Я даже могу высказать предположение, с чем это было связано,
—заметил Макиавелли. — Именно, с тем, что они управлялись одним князем, все же остальные были его рабами. В мое время примером подобного образца правления был турецкий султан. Разделив свое царство на санджаки, он посылал туда различных правителей, менял и смещал как ему угодно. Царства такого рода покорять трудно. Но раз оно побеждено, то удерживать его легко. Ибо подданные привыкли к рабству, и им не важно, кто их господин, если он не слишком притесняет их. Где господствует равенство, там не может возникнуть монархия, где его нет, там не может быть республики, а с ней и гражданского общества. Потому что гражданское общество предполагает не только равенство граждан, но и их свободу. А совместить свободу с устойчивостью государства очень нелегко. Ведь даже свободные с самого начала государства, всегда пользовавшиеся самоуправлением, как Рим, и те не без труда находили учреждения, благоприятные свободе. Вот почему, я думаю, на Востоке в древности доминировали деспотии, которые, кстати говоря, заметно отличались от европейских абсолютных монархий тем, что были абсолютны в еще большей степени, чем европейские. Так, короли Франции, Англии и Испании были окружены многочисленной родовой знатью, признанной и любимой (или нелюбимой) своими подданными, у них были свои права, которые король не мог отнять без опасности для себя.
—В связи с чем, уместен вопрос, почему восточные цивилизации признавали сложившийся у них порядок вещей законным, естествен-
2.8. Резюме |
117 |
|
|
ным и даже желательным? Что помогало неравенству и несвободе утвердиться в их обществах? — вступил в дискуссию Юнг. — Ведь сколь выдающимися не были бы специфические «достоинства» альфаиндивидов и их отличительные черты, свободно распоряжаться жизнями тысяч и тысяч людей, радикально менять их образ жизни, приучать их, как было сказано, терпеть ярмо на своей шее, им в одиночку было бы не по силам, сколь велики они бы не были. Следовательно, приходится думать, что тут не обошлось без вмешательства социального инстинкта, укрепление которого привело к двум важным следствиям. То есть, не только к появлению аномально выраженных альфалидеров, но и, во-вторых, к «уходу в тень» основной людской массы, их превращению в молчаливое и покорное большинство земледельцев, ординарных о-индивидов. Крестьянин быстро привыкает к ярму. Увы, такова специфика земледелия. Оно поглощает все внимание и силы земледельца, не оставляя их на занятия другими видами деятельности, и обрекая его на социальную инертность.
Анализируя эволюцию верховной власти, не трудно придти к выводу, что при генезисе племенных царей (первый этап) насилие, вероятно, носило весьма мягкие формы. В этом случае имело место нечто вроде «общественного договора» (как выражается господин Руссо), приемлемого для пассивного большинства общества. Ему навязывались новые реалии — неравенство, иерархия и зависимость от своих инициативных и честолюбивых соплеменников. Но, не имея сил, возможности и желания сопротивляться им, они принимали новую данность как неизбежное, но не худшее, а главное, терпимое зло. Тем более, что еще каким-то образом сохранялась возможность оказывать влияние на власть, при наличии «остатков» обратных связей «снизу вверх». Однако в образовании уже национальных, т. е. надплеменных царств (второй этап) насилие начало играть решающую роль. Потому что, с одной стороны, преодоление племенного сепаратизма подчас было невозможно без кровопролития и наведения порядка «сильной рукой». А, с другой стороны, социальная инертность большинства, как уже говорилось, была необходимым условием формирования резко отделенного от него активного меньшинства. Наконец, уж откровенно грубым и даже, можно сказать, циничным насилием было пронизано становление наднациональных структур — всех империй (третий этап). Иначе говоря, интеграция в сверхкрупные сообщества всюду и везде, из рассмотренных примеров, сопровождалась беспримерным унижением и умалением достоинства среднестатистического индивида
— обреченного на полное бесправие рядового подданного. Рука власти взяла его за горло так крепко, что он был вынужден безропотно пови-