118 |
Глава 2. Первые деспотии |
|
|
новаться ей. С ним и его интересами перестали считаться абсолютно
— такова оборотная сторона медали деспотии. Что не могло происходить без сильного (уже) социального инстинкта, подавлявшего волю и личную инициативу основной массы цивилизующихся индивидов.
—Подозреваю, что не без его влияния радикальным образом изменилось и коллективное сознание. Неолитическая революция и оседание на землю переориентировали его с «демократических» ценностей на авторитарные и, в конечном счете, способствовали возникновению цивилизаций, — подал голос Дюркгейм.
—Само же усиление социального инстинкта произошло под воздействием демографических факторов: повышению численности и плотности общинников в тех локальных группах, где для земледелия складывались особенно благоприятные условия, — сказал Алексеев.
—Вместе с тем, вид Homo sapiens разделился, условно говоря, на два подвида: на «травоядных», роль которых начали исполнять кресть- яне-вассалы, и «плотоядных» — их господ во главе с верховным правителем, — дополнил его высказывание Лоренц. — Таким образом, цивилизованная часть человечества превратилось в классическое сообщество общественных организмов, но теперь уже не насекомых (муравьев, пчел и термитов), а млекопитающих. А сам человек стал подчиняться универсальному закону неравенства, составляющего основу власти как таковой. Впрочем, число видов общественных насекомых, с которыми у вида Homo поразительно много сходных черт, должно быть снижено до одного-единственного: до муравьев. Поскольку только в их поведении мы находим совершенно уникальную, не свойственную ни одному животному особенность поведения. Никто кроме них и человека не ведет войны на взаимное истребление. Извращенная склонность к массовому каннибализму — вот что возводит муравьев на трон царства насекомых, а человека делает царем царей всего животного мира. Вот что делает их и нас неповторимыми enfant terrible природы. Не правда ли, нам есть, чем гордиться, или, скорее, — от чего краснеть?
Но следует особо подчеркнуть, что эта видо-специфическая черта поведения человека была приобретена им в процессе демографического «взрыва» и усиления социального инстинкта, не делающего ему чести. Я надеюсь, господа политики примут к сведению это замечание натуралиста. Однако, возвращаясь к выяснению следствий неолитической революции, отмечу еще одну особенность, позволяющую связывать появление выдающихся альфа-индивидов с усилением социального инстинкта. Обратите внимание на то, что практически каждый древний владыка, грубо говоря, был обладателем, фактически, неогра-
2.8. Резюме |
119 |
|
|
ниченного числа женщин. Их у него было столько, сколько не смел иметь ни один из его подданных. Представляется весьма вероятным, что желание владеть обширнейшим гаремом было проявлением их не столько повышенной сексуальной активности, сколько стремления держать в непосредственном подчинении возможно большее число людей обоего пола. Здесь имелась в виду, разумеется, неосознанная, глубоко подспудная цель получения удовлетворения не только грубо физиологического, но и тонкого психического толка. Да, и, кроме того, женщина со времен первобытного коммунизма оставалась едва ли не самой ценной собственностью, по крайней мере, в глазах верховных правителей. И еще одно наблюдение — похоже, что укрепление верховной власти сопровождалось решительным отделением светской власти от духовной. Императоры перестают делить власть со жрецами, одновременно подчеркивая свою личную близость богам.
—Что же, все это очень интересно. Но желательно было бы знать, что думает по поводу признаний наших выдающихся монархов один из самых последовательных защитников идеи абсолютизма прославленный философ и политолог Томас Гоббс, — сказал Черчилль.
—Приглашая меня высказаться, Вы ставите меня в затруднительное положение, сэр Уинстон, Ибо между моими представлениями почти четырехсотлетней давности и современными образовалась внушительная пропасть. Мог ли я в середине XVII в. предполагать, что меньше века спустя английские короли превратятся в свадебных генералов на троне, а Соединенные Штаты Америки откажутся от монархии с первого дня своей независимости? Поэтому прошу быть снисходительными, если некоторые мои высказывания будут весьма заметно отличаться от моих прошлых суждений, с которыми, я полагаю, Вы знакомы по учебникам философии, — отвечал Гоббс. — Но коль скоро Вы настаиваете, я позволю себе несколько замечаний общего свойства. Точнее говоря, я буду либо подтверждать сказанное ранее, либо опровергать те свои прежние положения, которые, как я вижу, не соответствуют действительности.
Когда-то я имел неосторожность заметить, что люди равны от природы, или, что, иначе говоря, она создала людей равными в отношении физических и интеллектуальных способностей. В пользу этого предположения свидетельствует, как будто бы, например, тот факт, что выдающиеся богачи редко отличаются выдающимися умственными способностями. Однако следует признать, что в отношении психических свойств и качеств, определяющих поведение индивидов, между ними наблюдаются очень значительные различия, которые возводят между людьми порой непреодолимые стены или прокладывают между
120 |
Глава 2. Первые деспотии |
|
|
ними непроходимые пропасти. Поэтому уместней было бы сказать, что природа создала сравнительно близкими по своему психологическому складу и типическим чертам характера не индивидов, а их большие группы, объединенные единой культурой, сословием или родом деятельности. Ибо индивидуальность имеет свойство растворяться в массе.
В прошлом я утверждал, что в природе человека есть три основные причины войны: во-первых, соперничество; во-вторых, недоверие; в-третьих, жажда славы. Я не принял во внимание, что существуют еще две крайне важные ее причины — собственность и демография. Одна возникает на почве желания обладания имуществом. Другая рождается вследствие перенаселенности носителей тех или иных культур. Отсюда следует, что мой третий тезис «война всех против всех» требует коррекции. Можно думать (хотя доказать это не представляется возможным), что в эпоху каменного века численность человечества была столь мала, а свободного пространства было столь много, что внутривидовая конкуренция: 1) носила существенно мягкий характер, 2) имела место только между соседними семейными группами. Иначе говоря, человек не был врагом человеку (за редкими исключениями) до тех пор, пока он добывал себе пропитание охотой. Он, как вид, представлял угрозу не столько себе подобным, сколько травоядным и соперничавшим с ним хищникам, т. е. являлся одной из сторон межвидовой (биологической) конкуренции. Но по мере того, как он переключался с хищничества на производство продуктов питания, борьба за существование переходила в плоскость внутривидовой (культурной) конкуренции. Один пример. Среди тотально «свободных» от собственности австралийских аборигенов не замечено никаких войн между собой. (Правда, один вид «имущества» у аборигенов мужчин все же существует — это их жены. Поэтому единственный вид конкуренции между ними состоит в соперничестве из-за женщин). Зато нилоты — обладатели скота, постоянно воюют друг с другом. Разумеется, из-за скота. Это с одной стороны. С другой — и сегодня войны затевают цари, президенты и вожди, эти тщеславные альфа-лидеры, испытывающие опасное головокружение от переизбытка амбиций и грошовой славы. В то время как основное бремя их кровавых разборок несут на себе их подданные — ординарные 0-индивиды, которые участвуют в распрях не по собственной, а по чужой воле. Таким образом, можно думать, что состояние всеобщей войны есть результат не природного т. е. «дикого» состояния, а наоборот, цивилизованного. Таким образом, «война всех против всех» есть война за власть и собственность, точнее говоря — за власть над людьми и вещами.
2.8. Резюме |
121 |
|
|
Мой третий тезис звучал так: в подобной войне (всех против всех) ничто не может быть несправедливым. Понятия правильного и неправильного, справедливого и несправедливого не имеют здесь места. Справедливость у меня привязывалась к предварительному заключению договора (образованию государства), а несправедливостью я называл нарушение этого договора. Но в действительности как раз появление государства, т. е. всеобщей власти лишило бывших свободных и равноправных людей надежды на справедливость там, где над подданными верховной власти начал тяготеть закон неравенства прав и свобод. Как раз там, где возникло униженное состояние большинства перед меньшинством, там-то и родилась несправедливость. Поэтому
справедливость в самом общем смысле, вероятно, следует толковать как ненасилие ни над личностью, ни над обществом, какими бы аргументами это насилие не оправдывалось.
Затем мой четвертый тезис о том, что справедливость и собственность начинаются с основания государства, также не корректен. О справедливости уже было сказано. Что касается собственности, то она, как личная, так и общественная, как мне пришлось убедиться, зародилась задолго до возникновения государства. Последнее лишь придало собственности характер сакральности, возведя ее в ранг священного объекта.
Мой пятый тезис о том, что цель государства — главным образом обеспечение безопасности, должен был бы звучать для Ашшурбанапала, Дария, Шихуанди или инков более, чем наивно, не так ли? Могли ли они относиться к другим так, как желали бы, чтобы те относились точно также к ним самим? Думать так опаснее наивности, это уже граничит с легкомыслием. И столь же легковесным этот тезис должен был представляться всем правителям прошлого.
Когда я задался вопросом о том, почему некоторые создания, несмотря на то, что у них нет разума и речи, живут в обществе без всякой принудительной власти, я отвечал себе в том духе, что согласие указанных существ обусловлено природой, т. е. инстинктами, согласие же людей — соглашением, являющимся чем-то искусственным. Теперь я понимаю, что все мои конструкции, касающиеся заключения так называемого общественного договора, который, дескать, и породил государство, вот они-то и представляют собой нечто, в высшей степени искусственное. Особенно, когда я заявлял, что «государство установлено, когда множество людей договаривается и заключает соглашение каждый с каждым о том, что» … и так далее. Такого нигде и никогда не было, но в чем я разглядел пример подобного действа, сегодня я и сам плохо понимаю. И мое определение государства грешит, не боюсь в
122 |
Глава 2. Первые деспотии |
|
|
этом признаться, изрядным лицемерием. Ибо оно заявлено как власть, способная защищать людей от вторжений чужеземцев и от несправедливостей, причиняемых друг другу. При этом главным является то, что она должна быть сосредоточена в руках одного человека, независимо от того, авантюрист ли он или реалист, мстителен и злопамятен или добросердечен и отходчив, умен или глуп, уравновешен или чрезмерно эмоционален, заблуждается ли на свой счет или знает себе цену.
Далее о тезисе, утверждающем, что «никто не может, не нарушая справедливости, протестовать против установления суверена, провозглашенного большинством». Во-первых, ни в одном из авторитарных государств суверен провозглашается не большинством, а законами, принятыми без консультаций и согласования с волей большинства, или обычаями того же сорта, или окружением трона, как правило, эгоистичным, жадным и беспринципным. Во-вторых, очевидная и явная несправедливость состоит как раз в том, что никто не смеет протестовать против установления монарха, даже если оно столь же явным и очевидным образом направлено против интересов большинства, т. е. народа.
Ну, и, наконец, об абсолютизме. Этот вопрос был центральным в моем «Левиафане». Я пытался обосновать шесть положений, доказывающих превосходство абсолютизма над демократией (анархией) и аристократией (олигархией). (Подчеркну, что я не рассматривал тему конституционной монархии, поскольку считал и продолжаю считать последнюю подобием декорации, утоляющей ностальгию по прошлому). Признаю, все они слабы не только перед лицом современных реалий, но и с точки зрения их внутренней логики, точнее говоря, ввиду ее полного отсутствия. Более того, я доказывал, что свобода подданных заключается в свободе делать то, что не указано в соглашениях с властью. Как будто монарх не навязывает своим подданным эти «соглашения» насильственно, без какого-либо их согласия. Я также имел неосторожность утверждать, будто свобода подданного совмещается с неограниченной властью суверена. Я идеализировал последнего, его добрую волю и разум, забывая, что он тоже человек, и что ему также должны быть присущи обыкновенные человеческие слабости, которые неизбежно будут противоречить интересам его подданных, в лучшем случае. (Про худший вариант — негодяй или моральный урод на троне
— даже не хочется думать). Это данность, которую я игнорировал. Так что примите мои искренние сожаления о том, что я невольно вводил в
заблуждение себя и своих читателей, и именно в таком качестве был отмечен вами.