Материал: zagriazkina_tiu_red_frankofoniia_kultura_povsednevnosti

Парижа в Страсбург Ж.-Ш. д’Отрош жаловался на многочисленные аварии, происходившие в результате того, что его экипажи проваливались в большие ямы 1,5—2 м глубиной. Французские дороги, по его свидетельству, — «непроезжие», в Германии он «опасается еще худшего», а в Польше и в России дороги «ужасные». Особенностью же российских дорог, по которым следовал путешественник, была их заснеженность (на территорию России, а именно Рижской губернии, которая входила в это время в состав Российской империи, ученый въехал в начале февраля). Теперь вместо того чтобы «полночи вытаскивать повозку из ямы»1, как они это делали в Германии, путешественник и его сопровождающие вынуждены «полдня откапывать ее из снега»2. Вот как он описывает дорогу, по которой пришлось выезжать из одного из населенных пунктов: «…узкая дорога была проложена по куче снега, наметенного ветром между изгородями, она была твердой только в утоптанных местах…»3 Как видно, в XVIII в. об уборке снега речь не шла. Но зато в нашей стране ученый встречается с возможностями беспрепятственного проезда, обусловленного социальным статусом: по пути в Сибирь едущий ему навстречу транспорт уступал дорогу. По его мнению, это была привилегия путешествующих на королевских почтовых, о чем оповещал колокольчик на первой лошади4. Заснеженность российских дорог, создающая путешественнику непривычные для него неудобства, в то же время открывала и новые возможности, а именно возможность использования нового вида транспорта — саней.

Следует отметить, что в XVIII в. выбор транспорта был небольшой: только водный и наземный, и те не отличались разнообразием. Безопасность и качество его были невысокими как в России, так и в Европе. И это тоже являлось одной из причин, ограничивающих скорость передвижения. Как отмечает Ф. Бродель, скорость сообщений в период с XV по XVIII в. иногда возрастала благодаря строительству новых дорог, улучшению экипажей, перевозящих товары и пассажиров, учреждению почтовых станций. Но прогресс станет всеобщим лишь около 1830 г., т.е. в преддверии железнодорожной революции, Только тогда перевозки по дорогам расширятся, упорядочатся,

1 Ibid. P. 7.

2 Ibid. P. 24.

3 Ibidem.

4 Ibid. P. 40.

241

ускорятся, демократизируются, только тогда будет достигнут предел возможного1. Пока же несовершенства дорог и транспорта создают путешествующим неудобства. Ж.-Ш. д’Отрош пишет, что на территории Европы каждый раз в местах остановки ему приходилось либо менять экипаж, либо ремонтировать колеса, которые ломались, когда экипаж попадал в яму. Именно поэтому путешественник так заинтересовался санями, которые открывали новые возможности передвижения. Он дает очень подробное описание саней, их конструкции и разновидностей. С опозданием выезжая из Санкт-Петербурга, он пишет: «…вся моя надежда была на сани, которые позволяют путешествовать с большей скоростью»2. Однако, несмотря на все преимущества, этот вид транспорта имеет свои ограничения: комфортность езды на санях зависит от сезона. Ж.-Ш. д’Отрош отмечает, что приятно ездить на санях только

вначале зимы, а к концу это очень неудобно, особенно если

ты один в санях, потому что на дорогах «глубокие параллельные рвы (fossés), удаленные друг от друга на 11—13 м, что

всовокупности с большими ямами приводит к ужасной тряске

итолчкам, причем таким сильным, что путник рискует разбить голову о борт саней»3. Судя по тому, что ученый не употребил слова «колея», масштабы углублений были для него, действительно, удивительны. Прочность саней не выдерживала подобных дорог. По свидетельству Ж.-Ш. д’Отроша, по приезде в Москву 14 марта, т.е. через 4 дня после выезда из Санкт-Петербурга, все четверо саней были разбиты. Учитывая, что в Санкт-Петербурге ему помогали собираться французский посол в России барон де Бретель и граф Воронцов, сани должны были быть хорошими. Тем не менее в Москве и далее по пути в Тобольск ученому приходилось постоянно менять сани. Поэтому очевидно, что путешествия на далекие расстояния на транспорте в эту эпоху были доступны лишь знатным или богатым людям.

Кроме того, что дорога в середине марта была тяжелой для езды на санях, она становилась совсем невозможной при наступлении оттепели. Так, по дороге из Риги в Санкт-Петербург, когда снежный покров закончился, путешественнику пришлось ставить экипаж с саней на колеса, что заняло много времени. Ж.-Ш. д’Отрош боялся, что оттепель застанет его

1 См.: Бродель Ф. Указ. соч. C. 37.

2 D’Auteroche J.-Ch. Op. cit. P. 26.

3 Ibid. P. 29.

242

вдороге, еще и потому, что на его пути лежало много рек, переправа через которые на санях по льду хотя и была быстрой, но опасной. У населенного пункта Козмодамианск на берегу Волги он остановился, чтобы полюбоваться занимательным, невиданным для него зрелищем: множество саней на огромной скорости неслись по льду, пересекались, сталкивались1. Т.Ю. Загрязкина считает, что именно потому, что сани были для французов необычны, описания излишне подробны и в них явно превалирует экзотический компонент2. С сожалением покидает он дорогу по Волге. Природа и погодные условия, от которых так сильно зависит возможность путешествия, занимают важное место в описаниях ученого. Он внимательно отмечает разнообразные природные особенности Русского Севера: в лесу снег в два раза глубже, чем на равнине, откуда его выметает ветер; ночью нельзя путешествовать — не видно незамерзших участков реки. Путешественник выстраивает свою собственную оригинальную теорию речного льдообразования, объясняющую появление таких природных прорубей, в которые проваливаются сани, мчащиеся на большой скорости.

Высокая степень зависимости человека от природы характеризует эпоху. Отсутствие высокотехнологичных материалов, точных измерительных приборов, прогнозирующих изменение погоды, знания рельефа подчиняют жизнь человека природным условиям. В начале путешествия Ж.-Ш. д’Отрош регулярно измеряет температуру воздуха и фиксирует данные

всвоем дневнике. Уже в Германии при температуре — 14,5° R3 он жалуется на суровые холода. В России температура понижается еще больше, но что интересно — записи показаний термометра в дневнике становятся все реже, ученый привыкает к холоду, хотя и не перестает от него страдать, несмотря на теплый зимний тулуп, который он приобрел. Холод становится преградой, задерживающей в дороге. Следует отметить, что не только он, европеец, тяжело переживает морозы, но и сопровождающие его русские подолгу засиживаются в избах, где они останавливаются сменить лошадей. Понимая, что времени не хватает, Ж.-Ш. д’Отрош идет на крайние меры: он

1 Ibid. P. 38.

2 См.: Загрязкина Т.Ю. Русско-французские культурные связи // Франция и Россия: культурные контакты / Под ред. Т.Ю. Загрязкиной. М., 2010. С. 40.

3 1 °R = 1,25 °C (14,5 R ~18,25 °С).

243

запрещает своим спутникам входить в избы на остановках и предлагает согреваться водкой. Сам ученый поступает так же. Вот как он впоследствии описывал свое состояние: «…я не мог себе представить, что человек может выносить такой ужасный холод…, дыхание замерзало вокруг моих губ, моя борода, которую я не стриг с момента отъезда из Москвы, превратилась в льдину, … много раз мне казалось, что я не могу больше сопротивляться…»1

Но помимо чрезмерного холода в России существовала и противоположная крайность, выходящая за пределы возможностей европейца. Речь идет о непривычно высоких для европейца температурах воздуха в натопленных крестьянских избах. Ученый жалуется на духоту, из-за которой он не мог долго задерживаться в жилых помещениях, почти не проветриваемых. А чрезмерно высокие температуры воздуха русской бани оказались для француза даже болезненными. Ж.-Ш. д’Отрош никак не мог понять восторга русских по поводу бани, убежать из которой ему мешало только нежелание обидеть хозяев, которые полночи топили ее для иностранного гостя. Но как истинный ученый он проходит эту пытку несколько раз в исследовательских целях, измеряет температуру воздуха термометром, пытается понять ее устройство, найти объяснение непонятным для него феноменам чужой культуры. В результате он строит следующую гипотезу: баня нужна русским для того, чтобы ускорить обмен веществ, потому что зимой долгие месяцы они почти не выходят из дома из-за холодов, мало двигаются и дышат свежим воздухом, что в свою очередь влияет на нрав и плохое настроение.

Важно также сказать о восприятии французом русского нрава и характера. Ж.-Ш. д’Отрош пишет, что «искренность и дружелюбие более редки в России, чем где бы то ни было»2. Но это один из немногих случаев, когда он говорит о русских обобщенно. Чаще всего он разделяет дворян и людей низкого сословия. Знатные люди, как правило, были с ним очень вежливы и учтивы, и он чувствовал себя с ними комфортно, хотя правила этикета иногда различались. Так, например, в Тобольске путешественник был смущен тем, что он должен был стоять на месте и ждать, когда дочери градоначальника подойдут и поцелуют его, тогда как, согласно французскому этикету, он сам должен был подойти и поцеловать даме руку.

1 D’Auteroche J.-Ch. Op. cit. P. 84.

2 Ibid. P. 30.

244

С людьми низших сословий путешественнику договариваться было непросто, чаще всего ему это удавалось сделать с помощью водки, денег и страха. Народ, по его мнению, был забит, запуган и имел рабскую психологию, которую ученый объяснял деспотизмом и тиранией господ, которым он принадлежал. Встречавшиеся им на пути крестьяне убегали в лес от страха перед любым проезжающим. Однажды, когда они въехали в деревушку в сопровождении местного чиновника, они застали только маленьких детей, так как все жители спрятались. На основании этого факта ученый делает вывод о злоупотреблениях и произволе местных властей. Француз отмечает еще одну особенность российской жизни: исключительные возможности открывали рекомендательные письма. Когда он приходил с письмом, с ним были бесконечно любезны и помогали во всем, но если письма не было, добиться чего-либо было крайне сложно. В одной из подобных ситуаций он грустно шутит: «Мне отказали также ловко, как я просил». К счастью, граф Воронцов, очевидно, хорошо знакомый с данной особенностью, снабдил ученого-астронома такими письмами вплоть до самого Тобольска, благодаря чему он находил своевременную помощь и смог осуществить свою миссию.

Правда, часто помочь ему действительно ничем не могли. В глухих сибирских деревушках, по свидетельству путешественника, царила нищета. Многие болели цингой из-за бедного питания и недостатка солнца. Ж.-Ш. д’Отрош объясняет скудный рацион холодным климатом: «…так холодно, что не всегда есть надежда собрать урожай»1. От цинги спасаются кислыми ягодами (клюквой) и красной смородиной, березовым соком. Еще едят плоды хвойных деревьев, из них же делают масло. В Тобольске тщетно пытаются выращивать овощи, единственное, что растет здесь — это редис, салат, капуста и ревень, последний готовят с одуванчиками и молодой крапивой. Фруктов совсем нет. Ученый рассказывает историю о том, как один русский привез из Москвы саженец яблони, и когда созрело маленькое яблочко, его как диковину принесли в середине обеда на большом блюде и разделили на всех. Но это Тобольск, в маленьких же поселениях, затерянных в сибирских лесах, пища еще более скудная. Явление неравномерного распределения питания было не только особенностью России. Ф. Бродель писал, что в XVI—XVIII вв. важнейшим

1 Ibid. Р. 80.

245